— Ты знаешь, что я родила двойню. Так вот, отец, Пётр… это ты.

В её взгляде не было ни вызова, ни торжества, ни желания мстить. Только глубокая, бездонная печаль и усталость от долгого молчания.

— Это наши с тобой дети. Александр и Александра, — она произнесла имена почти шёпотом и отвернулась к окну, будто не в силах вынести моего взгляда.

— Ты… уверена? — слова вышли хрипло, хотя я уже знал ответ.

— Тогда… ты был единственным. Единственным мужчиной за всё то время, что я была на Кавказе. — Её ответ прозвучал не как упрёк, а как простая, неоспоримая констатация судьбы. Она дёрнула за шнурок колокольчика. Вошедшей служанке приказала: — Попроси Варвару привести детей.

Она сидела, уставшая и опустошённая до самого дна, не глядя на меня. В кабинет вошла не служанка, а статная молодая девушка в строгом платье гувернантки, с безупречной осанкой. На руках она бережно несла одетую в кружева девочку. Следом, в почтительной позе, вошла другая служанка с мальчиком.

Констанция, будто силой воли собрав последние остатки нежности, поднялась, подошла к Варваре и приняла на руки дочь. Две пары детских глаз, тёмных и любопытных, устремились на меня, задержавшись на блеске орденов на моём мундире.

Я замер. И медленно, преодолевая внезапную сухость во рту, всмотрелся в маленькие личики. И… убедился. Сходство, особенно с девочкой, было поразительным. Это был не общий намёк на черты, а явное, почти зеркальное отражение — разрез её глаз, линия бровей, сам взгляд. Моя собственная кровь смотрела на меня с рук женщины, которую только что завербовал.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким покачиванием Констанцией дочери на руках. Варвара, понимая всю значимость момента, стояла недвижимо, а в её глазах читалась не служебная почтительность, а тревожное, материнское беспокойство.

Я взял на руки сына. Мальчик, доверчиво потянулся ко мне, и его маленькие пальцы тут же устремились к холодному блеску ордена Святого Владимира. Я замер. Внутри всё перевернулось и застыло, но годы железной дисциплины сделали своё — лицо осталось непроницаемой маской. К моему собственному удивлению, на душе не было ни паники, ни страха. Была лишь странная, ледяная ясность. Что сделано — то сделано. Теперь нужно было думать о последствиях, как говориться «поздняк метаться».

— Надеюсь, ты не собираешься брать их с собой? — спросил я, глядя, как дочь в её руках теребит кружевной воротник.

— А ты предлагаешь оставить их у тебя? — в её голосе прозвучала горькая ирония. — Ты просто привезёшь двоих детей в свой дом и представишь их своей жене? «Встречай, дорогая, это наши с княгиней Оболенской двойняшки»?