«…На рейде большом легла тишина…»

Последний аккорд прозвучал и растворился в гробовой тишине. Я опустил гитару. В кают-компании стоял такой звонкий, абсолютный покой, что был слышен треск фитиля в лампе да далёкий скрип корабельных снастей.

Первым пришёл в себя Корнилов. Он медленно, будто сквозь сон, произнёс:

— Господа… это не песня. Это… просто чудо.

И тишину разорвало. Взрыв. Кают-компания взревела единым, восторженным криком. Стол загудел, все кричали, не слыша друг друга, пытаясь перекричать собственные эмоции.

— К ПОРЯДКУ, ГОСПОДА! — раскатистый, как выстрел орудия, голос Нахимова врезался в этот гамм.

Все смолкли, будто окаченные ледяной водой. Нахимов, обвёл взглядом притихшее собрание, а затем устремил его на меня. Я сидел спокойно, с едва заметной улыбкой в уголках губ, наблюдая за бурей, которую посеял.

— Признаться, ваше сиятельство, — начал Нахимов, и его обычно громкий голос теперь звучал сдержанно и глубоко, — ничего подобного не слышал. Это… она про нас. Настоящая. Браво. Никак не ожидал.

Он сделал паузу, дав оценке прочно лечь в сознание каждого, и добавил, обращаясь уже ко всем, но глядя по-прежнему на меня:

— А вы, господа, облеките свои восторги в форму, достойную офицеров. Не галдеть и не орать, как гардемарины перед воскресным увольнением.

И вновь воцарилась тишина — но уже иная. Не натянутая, а сосредоточенная, полная невысказанного уважения и того самого, «настоящего» чувства, которое только что родилось в стенах этой душной кают-компании под старыми дубовыми панелями.

— Ваше сиятельство, исполните что-нибудь ещё, такое же, настоящее. — Попросил Яковлев. — Просим, ваше сиятельство. — Раздались голоса.

— Паша, кликни Савву и Эркена.

Мои бойцы не чинясь сели рядом со мной.

— Песня Конь, — объявил я. Далее последовала Эх, дороги, и закончили Катюшей. После я извинился и сославшись на усталость, ушёл к себе в каюту.

Праздник окончательно выдохся, и, обменявшись сдержанными поклонами, офицеры разошлись по каютам. В опустевшей кают-компании пахло табаком, вином и звяканьем посуды убираемой матросами из обслуги.

В скромной, но образцово аккуратной каюте капитана первого ранга Владимира Корнилова светилась всего одна лампа под зелёным абажуром, отбрасывая на стол круглый островок света. За ним, в креслах, сидели Корнилов и Павел Нахимов. В проёме открытого иллюминатора слышалось тёмное дыхание ночного моря.

Нахимов, отхлебнув из стакана холодного чая, с тяжёлым стуком поставил его на подстаканник.

— Что думаешь, Владимир Алексеевич? — спросил он, глядя на собеседника.