Грир сидит в конце стола, и разница в ее облике бросается в глаза.
Ее лицо, раньше румяное и миловидное, стало тонким и острым, превратившись в нечто поразительно красивое. Я не могу смотреть на нее — это слишком жутко и неестественно.
Олив тоже изменилась. Она входит в комнату и широко улыбается, обнажая два ряда безупречно белых зубов. Раньше у нее не хватало верхнего коренного зуба, а нижний ряд был сплошной неровной кашей из зубов, заходящих друг на друга.
Эмми, Мэрион и Фейт внешне остались прежними.
— Грир, ты выглядишь прекрасно, — любезно говорит Мэрион. — Ты тоже, Олив.
Олив, которая не перестает улыбаться с того момента, как вошла, кивает в знак признательности.
Нам предлагают сэндвичи, разливают чай.
— Итак, что все получили вчера? — спрашивает Мэрион, ведя беседу так, будто уже считает себя лидером.
— Куда важнее, что каждый отдал взамен? — тихо говорит Эмми.
Олив стягивает свои длинные белые перчатки. Вокруг ее ладони обернут свежий бинт, точно такой же, как у каждой из нас шестерых.
Она вытягивает руки к центру стола и шевелит десятью идеально гладкими пальцами — без единого намека на ногти.
Эмми ахает. Фейт замирает в немом изумлении. Грир вскрикивает. Мэрион просто смеется.
— Но ведь это того стоило, правда? — говорит Олив. Ее рот растягивается в неловкой улыбке, демонстрируя безупречные зубы.
— Конечно! — восклицаю я, надеясь опередить Эмми, чтобы она не сказала какую-нибудь гадость, которая, судя по всему, уже вертелась у нее на языке.
— А что насчет тебя, Грир? Какова была цена? — спрашивает Олив.
Грир смеется — тот самый сдавленный, хрюкающий смех, который был у нее еще с нашего детства. Она встает, задвигая стул под блестящий стол из красного дерева.
— Посмотрите на это, — говорит она, но в ее голосе слышатся истерические нотки, будто она сама не до конца верит в происходящее.
Она закрывает глаза, сосредоточившись, но остается совершенно неподвижной. Затем со вздохом сдается и начинает делать широкий круг вокруг стола.
— Не понимаю, — говорит Мэрион.
— Я не могу поворачивать налево, — объясняет Грир.
— Совсем? — уточняю я.
— Ага, теперь никогда.
Мэрион прыскает от смеха:
— И ты согласилась на такое?
Грир пожимает плечами:
— Это было то, что она предложила, а казалось, что это менее болезненно, чем лишиться пальцев на ногах, так что…
После этих слов мы все шестеро взрываемся приступом истерического хохота. Даже тихая Фейт так сильно хлопает рукой по столу, что чай расплескивается по всем сконам.
— А как насчет тебя, Мэрион? — спрашивает Грир, когда мы снова рассаживаемся.