Аиша касается руками моих брюк, тонкие пальцы дрожат, но она быстро справляется с ширинкой, а затем и с боксерами. Обхватывает ладонями затвердевший ствол, касается головки языком, и я вздрагиваю, прикрывая глаза от удовольствия.
Несколько мучительно сладких минут, и я отправляю её обратно к себе, забираясь в свою постель. С опустошённой головой, сердцем и яйцами.
Глава 10. Жест доброй воли
Латика.
Когда просыпаюсь, в комнате такой же хаос, что и вчера, и это радует. Хоть что-то осталось так, как я его оставила. Разбитая ваза, шторы на полу, зеркало всё в трещинах, но всё ещё в раме.
Потираю глаза, сажусь на кровати и оглядываюсь. Воздух густой, тяжёлый, будто за ночь впитал в себя все наши крики, все его угрозы и мои дерзкие слова. Но он не пахнет поражением. Пахнет… борьбой. И от этого на губах сама собой появляется кривая усмешка.
Встаю, наступаю босыми ногами на холодный паркет. Прохожу мимо зеркала, задерживаюсь на секунду, смотрю на своё отражение — и вижу в нём девчонку с огнём в глазах. В них — усталость, да. Но ещё и злость. Злость, которая не жжёт, а греет. Как костёр в промозглую ночь.
Поднимаю одну из штор, пытаюсь накинуть её обратно на карниз, но ткань скользит из пальцев, тяжёлая, непослушная. Смеюсь тихо, почти шёпотом.
- Ну и ладно.
Открываю огромный шкаф, осматриваю катастрофическое количество шмоток, которые приготовили для моей сестры. Благо, размер у нас одинаковый. По крайней мере, низ. Грудь у меня, к сожалению, больше на два размера. Всегда мечтала её оттяпать, но денег не было.
Провожу пальцами по гладкой ткани платьев — всё какое-то слишком нарядное, слишком "для покорной наложницы". Смешно. Будто если надеть шёлк, сразу станешь тише и послушнее.
Вытаскиваю простую тёмно‑синюю тунику из плотного хлопка. Широкая, длинная, полностью закрывающая все девичьи прелести. И кто я такая, чтобы это носить?
Фыркаю своим мыслям и, захватив ещё и трусики, ухожу в ванную комнату. Там нахожу ножницы — старые, тяжёлые, с чуть потемневшими лезвиями, будто их сто лет не точили. Идеально.
Обрезаю тунику так, что она оказывается длиной до середины бедра. Смотрю на себя в зеркало над раковиной — и улыбаюсь. Теперь это не смирительная рубашка покорности. Теперь это броня. Короткая, дерзкая, неудобная для тех, кто привык видеть женщин в длинных подолах. В такой не побегаешь на каблуках, зато в ней можно рвануть вперёд, не цепляясь за каждый угол.
Складываю отрезанную ткань в аккуратный рулончик и прячу за бачок унитаза. Кто знает, вдруг пригодится — как верёвка, как кляп, как повязка на рану… или просто как доказательство того, что я не стала играть по их правилам.