Я сжимаю край покрывала так, что ногти впиваются в ткань. Мысль о Даринке бьёт под дых — и от неё хочется вскочить, выбить дверь, пробиться сквозь любую охрану. Но я заставляю себя лежать. Потому что если я сейчас сорвусь, то только всё испорчу.
И самое страшное — я не могу ей позвонить. Не могу сказать: "Я жива. Держись. Я что-нибудь придумаю". Не могу даже просто услышать её голос, чтобы на секунду перестать чувствовать страх за неё.
Я закрываю глаза, но вместо темноты вижу её лицо — как она хмурится, когда злится, как закусывает губу, когда боится, но не хочет показывать страх. Вижу, как она стоит у окна, смотрит на улицу, где уже сгущаются сумерки, и ждёт. Ждёт меня.
Потихоньку засыпаю. Тяжело, некрепко, но засыпаю.
И почти сразу, едва я проваливаюсь в эту тёмную, вязкую полудрёму, мне снится дом.
Мы с Даринкой сидим на подоконнике в нашей комнате — той самой, где рама скрипит, если её резко закрыть, а на стене до сих пор остался след от старой наклейки, которую мы никак не могли отодрать. Мне лет двенадцать, может, чуть больше. За окном льёт дождь, такой, что не видно даже фонаря у подъезда, и гром гремит так, будто небо раскалывается над нашим двором. Даринка дрожит, прижимается ко мне плечом, а я делаю вид, что совсем не боюсь. Накрываю нас одним пледом, говорю нарочно громко, чтобы заглушить раскат.
- Это просто погода. Ничего страшного. Завтра солнце выйдет, и мы пойдём за мороженым.
Она кивает, но я вижу, как у неё подрагивают ресницы. И тогда я шепчу, уже тихо, только для неё.
- Я тебя не дам в обиду. Ни грозе, ни кому другому.
А она вдруг улыбается, хоть глаза ещё на мокром месте.
- Ты всегда так говоришь. А потом сама пугаешься, когда молния прямо над крышей бьёт.
- Ну и что, - фыркаю, стараясь держаться серьёзной. - Страшно — не значит, что надо сдаваться.
И вот сейчас, в чужой комнате, на чужой кровати, под тяжёлым покрывалом, я снова слышу этот свой детский голос. Он звучит где-то внутри, тихий, но упрямый: "Страшно — не значит сдаваться".
Я вздрагиваю, выныривая из сна, и несколько секунд не понимаю, где я. Потолок не наш. Стены не наши. Даже воздух другой — тяжёлый, пряный, чужой. И только покрывало на плечах всё ещё держит это ощущение: будто я пытаюсь укрыть не себя, а ту маленькую, но взрослую Даринку, которая сейчас, наверное, стоит у окна и ждёт.
Глава 5. Всё решаю я
Латика.
Просыпаюсь от стороннего шума. Медленно раскрываю глаза, косясь на дверь. Женщина в сером фартуке и тёмном платке метёт осколки стекла, следом проходясь пылесосом.