Я лежу, не шевелясь, только чуть щурюсь от света — он сегодня какой-то особенно резкий, будто нарочно хочет выжечь из головы остатки сна. Женщина не смотрит на меня. Ни любопытства, ни жалости — только деловитое, почти механическое движение: щётка туда-сюда, пылесос гудит ровно, как уставшее сердце. Она убирает следы моей вчерашней ярости, будто её и не было. Будто я не кричала, не швыряла стаканы, не пыталась доказать, что меня нельзя просто взять и выключить.

От этого становится злее. Не на неё — она тут ни при чём. На саму эту систему, где любой твой бунт можно подмести и вытряхнуть в мешок, как мусор.

- Доброе утро, - произносит наконец, не поднимая глаз. Голос тихий, но не робкий — скорее такой, каким говорят с теми, кто и так всё понимает, но лучше лишний раз не напоминать. - Вам принести завтрак? Или… может, воды?

- Я что, буду есть здесь? - Наклоняю голову, рассматривая выражение лица женщины.

- Все наложницы обедают в своей комнате. Таков...

- Но я не наложница! - Рявкаю, и она вздрагивает, будто я её ударила. - И я буду есть в кухне, столовой или где-то ещё. Но только не в комнате. Я вам не домашняя зверушка!

- Я передам шейху аль-Захиру. - Кивает и, захватив все свои прибамбасы, выходит из комнаты. Я слышу, как щёлкает замок. Меня вновь запирают.

Встаю резко, чуть покачиваюсь — нога занемела от того, что лежала неудобно, но я выпрямляюсь, не давая себе ни секунды слабости. Подхожу к окну, прижимаю пальцы к раме. Дерево тёплое, старое, местами облупившееся под лаком. Значит, не весь этот дворец — сплошная позолота и холод. Где-то тут есть трещины.

За окном сад уже не кажется таким зловещим, как ночью. В утреннем свете он выглядит почти обычным: дорожки посыпаны мелким гравием, кусты подстрижены ровно, но между ними мелькает воробьиная суета, какая-то жизнь, которая не подчиняется никаким правилам. И от этого становится чуть легче: если тут есть воробьи, значит, тут есть и щели, в которые можно проскользнуть.

Слышу шаги в коридоре — не торопливые, не суетливые, а такие, когда человек идёт, зная, что его ждут. И не просто ждут, а боятся. Или уважают. Или и то, и другое.

Дверь открывается без стука. На пороге — Карим. Не в парадной одежде, не в тяжёлых тканях с вышивкой, а в простой тёмной рубашке, рукава закатаны до локтей, на запястье — тонкие часы, которые выглядят так, будто их носят не для красоты, а потому что они нужны. Он смотрит на меня не как на пленницу, которую надо усмирять, а как на проблему, которую надо решить — спокойно, без спешки, но и без жалости.