Послушник не стал испытывать судьбу и исчез за дверью.

Азарий постепенно приходил в себя, злость на его лице сменилась маской обречённости. Мужику одновременно было и стыдно и страшно. По церковным правилам залетел он по—крупному. О том, что я и сам преступник в бегах, знать ему, разумеется, не стоило.

— Что со мной будет, господин сыщик?

— Тебе лучше знать, пра-а-а-тивный.

На последнее словечко он не среагировал. Действительно, откуда ему знать сленг будущего.

— Донос учинишь?

— Признаюсь, имеются у меня такие намерения, — согласился я.

— Значит, донесёшь, — решил для себя келарь.

— Вы, отче, в гадалку не играйте. Встаньте с пола (холодно тут у вас — просквозит ненароком) и садитесь… да хотя бы на кровать, что служила вам любовным гнёздышком. Я, ежели не против, на лавке пристроюсь. Да, и с кулаками на меня больше не кидайтесь: я этого не люблю. Расстраиваюсь сильно и потом плохо кушаю

— Издеваешься, сыщик?

— Обстановку разряжаю. Вы, отче, подымайтесь. Я ведь сказал, что теперь можно. О здоровье подумайте, поберегите его. Спину опосля прихватит — до конца жизни не разогнётесь. Станете буквой «зю» по земле выхаживать.

— Мне на себя наплевать, бо грешен зело, — мрачно произнёс келарь.

— Зато мне не плевать. Поднимайтесь!

Он внял совету и сел на кровать, теребя растрёпанную бороду.

— Прекрасно. Грехи надо искупать. Так вроде бы в Священном Писании говорится? — не дожидаясь ответа и какой-нибудь цитаты из библии, я продолжил:

— Зачем парня развратили?

— Развратил⁈ — поразился Азарий.

— Ну да. Вы — взрослый, умудрённый опытом муж. Он — сопляк голоусый, ничего не знает и не понимает. А вы его в койку тащите. Некрасиво.

— Странно вы говорите, господин сыщик, — угрюмо сказал келарь. — Ни об чём не ведаете, а резоны приводите.

— А что — ошибаюсь? Разве не вы сего цыплёнка с пути истинного сбили?

— Не трогайте юношу. Господом молю — не трогайте. Я своё пожил, а ему жить да жить, — вдруг взмолился Азарий.

Он бухнулся на колени и пополз ко мне, обхватил за ноги и, уставившись так, как собака смотрит на хозяина, неистово заговорил:

— Христом заклинаю, про меня — что хошь говори, а Ферапонта не трогай. Я всё искуплю. Требуй с меня, чего тебе надобно.

— Что я могу от тебя требовать, отец Азарий? — усмехнулся я. — Златом-серебром думаешь откупиться?

В моём голосе было столько презрения, что монах на секунду отшатнулся. Лицо его стало багровым, но он нашёл в себе силы зашептать с прежней горячностью:

— Найду! Найду золото, серебро найду… Сколько тебе надо, сыщик?

— До хрена, — зло произнёс я. — Не найдёшь столько, отец Азарий. Ни на этом, ни на том свете.