Я толкнул дверь плечом. В кельях не имелось запоров, так что она распахнулась, я шагнул через порог и оказался свидетелем сцены, которую кто—то мог бы назвать препикантной: два потных мужика скачут в порыве страсти. Но от эдакой пикантности меня чуть наизнанку не вывернуло.

— Батюшка Азарий! — желчно воскликнул я. — Срам-то какой! Содом и Гоморра! Вот уж не ожидал, что вы подвержены сему недугу! И да, подрясник опустите, меня ваш тыл не соблазняет.

Красный от стыда келарь отпрянул от молодого послушника с тонким голоском и повадками, кои ещё в первый раз показались мне подозрительными, судорожным рывком одёрнул подрясник (ткань крепкая, не порвалась) и повернулся ко мне. Лицо его было красным от стыда и пота. На щеках заходили желваки. Мущщина на пределе!

Мне стало его жалко, но в мои планы жалость не входила. Скорее — мешала.

— Как там по наставлениям императора Петра Алексеевича? «Артикул 165. Ежели смешается человек со скотом и безумною тварию, и учинит скверность, оного жестоко на теле наказать. Артикул 166. Ежели кто отрока осквернит, или муж с мужем мужеложствует, оные яко в прежнем артикуле помянуто, имеют быть наказаны. Ежели же насильством то учинено, тогда смертию или вечно на галеру ссылкою наказать»[1]. У вас как — насильственно или по любви?

Любовники молчали.

— Буду надеяться, что по любви. Образы, вижу, прикрыли. Похвально, похвально. Нечего святым на ваши извращения смотреть, — одобрительно кивнул я, разглядывая завешенные иконы в «красном» углу. — Уж простите, что прервал вас на самом антиресном месте. Дела… — Я нарочно перегибал палку, дожидаясь нужного эффекта.

Клиент, что называется, дошёл до кондиции!

— Ты!!! Пёс шелудивый! Изничтожу! — пароходной трубой заревел Азарий.

Он ринулся на меня, размахивая кулаками.

Я был готов и встретил монаха прямой в челюсть. Тот рухнул, затем попытался встать, но запутался в долгополой мешающей рубахе.

— Не надо вставать, отче! Отдышитесь минутку-другую и хорошенько подумайте, чем вам грозит мужеложство (грех великий — я ничего не напутал, да?) и нападение на следователя. Даже не знаю, что хуже, — посоветовал я и перевёл взор на другого участника мизансцены. — Вы, молодой человек, тоже лишних движений не делайте. Я сегодня нервный, могу и шпагой проткнуть, — для убедительности я потряс клинком.

— Хорошо-хорошо, — испуганно пролепетал юноша. — Что мне делать?

Я не стал разводить дипломатию:

— Одевайся и вали отсюда.

— А как же святой отец?..

— Я о нём позабочусь.

— Но я не могу оставить его…

— Вон! — рявкнул я, чтобы предупредить дальнейшие препирательства.