Пока доберёшься, всё на свете проклянёшь, всем на свете святым свечки пообещаешь поставить.

Дороги — это жизнь. Дороги — это смерть. Расклад не всегда зависит от путника.

Эта на долгие версты выглядела пустой: никого, если не считать отряда из полудюжины всадников в походной одежде, сопровождавших подводу. На ней лежал на спине и отрешенно смотрел в безоблачное небо человек с осунувшимся больным лицом. И пусть выглядел он так, словно его только что вытащили из могилы, ближние всадники не спускали с него глаз, а возница каждые несколько секунд оборачивался, а во взгляде его сквозил страх.

Ещё б не бояться легендарного разбойника Сапежского! Пусть одноногий, перенесший тяжёлое ранение и невылеченный до конца, он всё равно оставался зверем в человеческом обличье. А раненый зверь в три раза опаснее!

Впереди, неспешно ехал на вороной кобыле одутловатый мужчина: судя по облику и спеси явно не подлого происхождения. Сведущий обыватель сразу бы признал воеводу Фёдора Прокопича, мужа степенного и благочинного.

Дорога проходила неподалёку от бьющего из земли ключа. Всадники не отказали себе в удовольствии спешиться, дабы вдоволь напиться холодной леденящей зубы и удивительно чистой водой. Ключ почитался за местную святыню, воде приписывали исключительно целительные свойства, и потому сюда часто захаживали не только из окрестных сёл и деревень, а даже из города. Бывали тут столичные гости, что с Москвы, что с Петербурга. Слава — она такая: по всем весям разлетается, быстрым оленем бежит, в дальние уголки заглядывает.

Утолив жажду, кавалькада продолжила движение, сбавив темп: так получилось, что теперь им пришлось полностью положиться на Сапежского. Он стал проводником и где взмахом руки, а где голосом указывал нужное направление.

— Смотри, аспид, — пригрозил хлыстом воевода. — Коли обманешь, жить тебе недолго. Запорю.

— Моё слово твёрдое, — отозвался проводник. — Токмо и ты, Фёдор Прокопич, своего обещания не забывай.

— А ты не сомневайся. Покажешь, где награбленное сохранил, а я уж похлопочу, чтобы к тебе снисхождение было.

— Да уж расстарайся, воевода, — буркнул Сапежский. — К лесу правьте, покуда не проскочили.

— К лесу? — по голосу было видно, что Фёдору Прокопичу не понравилось направление, но он оглядел свою охрану и успокоился.

Пять хорошо вооружённых всадников — сила, способная дать хороший отпор. Да и после того, как благодаря стараниям двух столичных сыщиков шайка того же Сапежского была разбита в пух и прах, прочие разбойники попритихли и носа не показывали.

Тут мысли воеводы вернулись к посаженному под арест Петру Елисееву. Вроде нехорошо получилось: не будь того, ещё неизвестно чем бы закончилось противостояние с главарём шайки. Но… коль удосужился вляпаться в дело об убийстве, к тому же наследил преизрядно… По всем выходит: сам виноват. А раз так — совесть Фёдора Прокопича чиста. Что мог сделал: дал второму сыщику, пусть и мальчишке, но всё одно смекалистому, цельные сутки на установление истины. Окажись на месте воеводы кто-то иной, вряд ли бы и на это сподобился. Князя прирезать — не девку обрюхатить. Тут башкой отвечать надо.