Анималист устроился на кровати напротив, забравшись на нее с ногами и скрестив их — может, поза и чересчур вольная, но мне сейчас это было совершенно безразлично. Моя собственная постель оказалась уже усыпана крошками печенья из бумажного пакета — и печенье это, хоть и выглядело как катастрофа, на вкус оказалось просто божественно.
Сидеть так, в ночной рубашке, уплетая домашнее печенье, и слушать бесконечные истории о бесчисленных Миличах и еще более бесчисленных питомцах и подопечных Ратко — было очень странно и в то же время как-то неожиданно невероятно уютно. Как будто это именно то, что было необходимо мне.
О моих заметках анималист не спрашивал, хотя, несомненно, видел и даже не раз скашивал на них глаза — они, увенчанные сломанным карандашом, открыто лежали на тумбочке рядом со мной.
…В конце концов… что я теряю? Вот непредвзятый посторонний человек, который не раз уже демонстрировал блестящие аналитические способности.
— Кэр Милич, — осторожно начала я, прервав подзатянувшуюся паузу, — а как вы считаете… сугубо теоретически. Что вы предположили бы, если бы знакомый вам человек вдруг начал вести себя и реагировать на все совсем не так, как ему свойственно? Так, будто это не он? И ведет себя так годами? И сам не замечает, что с ним что-то не так?
— Сугубо теоретически… — взгляд юноши посерьезнел, — всякое может быть. Может, случилось что-то. Знаете, иногда от потрясения меняются. Горе там большое или еще что. Правда, обычно с годами все же люди, ну, восстанавливаются, что ли. Становятся прежними. Еще может быть… ну, всякое криминальное. Если кому-то это выгодно. Магическое воздействие — запрещенные печати разные и все такое. Вплоть до какого-нибудь родового дара, мало ли какой он может быть. Или дурманящие зелья.
Я кивнула. Пожалуй, примерно в этом направлении и следовало думать. Взгляд со стороны видит самое очевидное. Кому-то выгодно… видимо, да. Почему — пока неясно. Но кем бы ни был выгодополучатель — исполнитель, кажется, очевиден. Специфический родовой дар… тоже возможно. Я ведь как раз об этом и думала.
Смущало во всем этом одно — я две жизни любила Марека Вежецкого! И даже в этой — как будто по инерции поначалу продолжала. Верила ему безоговорочно. Магия может влиять на волю, действия и физические реакции — иначе не было бы запрета на определенные печати и знаки. Но на чувства? Общеизвестно, что никакая магия, никакие дары и даже магические аномалии не могут изменять глубоких чувств.
А вот другие вероятности…
— А что за знаки и зелья? — я постаралась задать вопрос так, будто ответ ничего для меня не значит — просто любопытство. Но, кажется, никого этим не обманула: Ратко нахмурился еще больше.