— Ты храпишь, — сказал он вдруг, и его улыбка стала шире, озорной.— Врешь! — я

фыркнула, чувствуя, как жарко становится щекам.— По-кошачьи. Тихонечко. Мурлычешь во

сне, — он продолжил водить пальцем по моей коже, теперь уже очерчивая контур губы.

Я закрыла глаза, погружаясь в это прикосновение. Весь вчерашний ужас, весь гнев, вся

неуверенность — все растаяло под теплом его пальцев.

Он наклонился ближе, и его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом, смешивая его. Я

чувствовала запах его кожи — чистый, теплый, с едва уловимыми нотами сна.

— Мне снилось, что ты убежала, — прошептал он, и его голос потерял всю свою озорность, став

серьезным и уязвимым. — И я не мог найти тебя нигде.

— Я никуда не убегу, — так же тихо ответила я, открывая глаза и встречая его взгляд в упор.

Наши носы почти соприкасались. — Ты же сказал — если уйдешь, то навсегда. Я не могу

отпустить тебя навсегда.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то огромное и невысказанное. Потом он

медленно, не отрывая взгляда от моих губ, закрыл расстояние между нами и поцеловал меня. Это

был не поцелуй страсти или отчаяния, какими были наши предыдущие поцелуи. Это был медленный,

сладкий, бесконечно нежный поцелуй. Поцелуй-обещание. Поцелуй-признание. Поцелуй-дом.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он не отстранился. Он просто

лежал, касаясь моего лба своим, и мы смотрели друг на друга, и в этом взгляде было все, что

мы не решались сказать вслух. Страх, надежда, решимость и та всепоглощающая, безумная сила,

что заставила нас выбрать друг друга, вопреки всему.

Он снова поцеловал меня — в нос, в каждую щеку, в веко. И я засмеялась, тихо, счастливо,

чувствуя, как что-то тяжелое и холодное наконец-то отпускает меня.

Мы лежали, сплетенные воедино, как корни одного дерева. Его рука лежала у меня на талии,

моя голова — на его груди, и я слушала, как под щекой ровно и мощно стучит его сердце. Этот

ритм был самой правдивой песней из всех, что я когда-либо слышала. Мы не говорили. Не

целовались даже. Просто дышали в унисон, заполняя тишину комнаты своим теплом, своим

присутствием. В этом не было страсти — той огненной, разрушительной силы, что сводила нас с

ума раньше. Это было что-то другое. Глубокое. Спокойное. Как возвращение домой после долгой

и ужасной бури.

Солнечные зайчики играли на стенах, и пылинки танцевали в лучах света. Я провела пальцами

по его груди, рисуя невидимые узоры, чувствуя под подушечками пальцев шрамы, родинки, жизнь,

что билась под его кожей.

— Я хочу все рассказать сегодня, — его голос прозвучал тихо, но так твердо, что воздух в