комнате словно сгустился. — Прямо сейчас. Пусть все знают. Пусть этот цирк закончится.

Мое собственное сердце, только что такое умиротворенное, екнуло и забилось тревожной

дробью. Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах не было и тени сомнения

только решимость. Стальная, отточенная.

— Я… мне страшно, — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул. Признаться в этом было

мучительно, но скрывать было еще хуже. — Мама… Виктор… Ира… Все рухнет.

Он не стал меня перебивать. Не стал говорить, что все будет хорошо — мы оба знали, что

будет больно. Он просто положил свою большую, теплую ладонь мне на щеку, и его большой палец

провел по моей скуле, смахивая непрошеную слезу, которую я и сама не заметила.

— Я знаю, — сказал он тихо. Его взгляд был таким мягким, таким понимающим, что у меня снова

перехватило дыхание. — Но ты ведь не одна. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Он говорил это так просто, так уверенно, будто это был незыблемый закон мироздания. Солнце

встает на востоке, трава зеленая, а он будет рядом.

— А что если… — начала я, и в голове тут же всплыли самые страшные картины: мамино лицо,

искаженное болью, презрение Виктора, насмешки Иры…

— Никаких «если», — он перебил меня, и в его голосе впервые зазвучала прежняя, властная

нотка, но теперь она была направлена не на меня, а на весь мир, что стоял за дверью нашей

комнаты. — Хватит, Лида. Я не могу больше. Не могу лгать самому себе, отцу, всем… лгать, что

ты для меня просто сестра. Я устал. Я хочу жить с тобой. Открыто.

Его слова падали прямо мне в душу, раскаленными угольками, прожигая последние остатки

страха. Он был прав. Мы устали. Мы заслужили свою правду.

Я посмотрела на него — на его серьезное, прекрасное лицо, на губы, сжатые в решительную

линию, на глаза, полные такой любви и такой силы, что мои собственные сомнения стали таять,

как снег на весеннем солнце.

Я кивнула. Сначала несмело, а потом увереннее. Глотнула воздух, готовясь сказать «да». Да,

давай. Давай закончим это. И в этот самый миг, когда слово уже готово было сорваться с моих

губ, в дверь постучали.

Три вежливых, но настойчивых удара. Звук был таким резким, таким чужим в нашем уютном

коконе, что мы оба вздрогнули, как преступники, пойманные на месте преступления. За дверью

послышался тревожный, знакомый голос.— Лида? Ты там? У тебя всё в порядке?

Мама!

Мое сердце просто остановилось. Я замерла, широко раскрыв глаза, глядя на Макара. В его

глазах мелькнула та же самая паника, что сдавила и мое горло. Решимость, что горела в них

секунду назад, затмилась на мгновение животным, инстинктивным страхом разоблачения.