высочайшим разрешением. Врач водил датчиком, и на экране появлялось размытое, зернистое

изображение.

— Вот видите? — голос доктора звучал приятно и спокойно. — Это ваш малыш. А вот… — курсор

указал на крошечную, мерцающую точку в центре. — Это сердцебиение. Очень хорошее, ритмичное.

Я сжал руку Лиды так сильно, что она взвизгнула. Я не мог оторвать глаз от этой точки. От

этого мерцания. Оно было таким хрупким, таким невероятным. Это было доказательство. Самое

настоящее, видимое глазу доказательство нашей любви. В тот момент я готов был выплатить

этому врачу миллион, просто за то, что он показал мне это.

Но одной заботы о физическом здоровье было мало. Я видел, как Лида иногда замирает у окна,

и в ее глазах появляется та самая, знакомая тоска. Ей нужно было занятие. Что-то, что

заполнило бы ее мысли, отвлекло от тревог.

Так я нашел курсы для будущих родителей. Не простые, а какие-то продвинутые, с йогой,

дыхательными практиками, лекциями по психологии. Я водил ее туда лично, откладывая все

встречи. Сидел с ней в зале на этих ковриках, пытаясь повторять нелепые позы вместе с

другими будущими папами, и ловил ее счастливый, немного смущенный смех, когда у меня ничего

не получалось.

Я завалил квартиру книгами о беременности и родах. Мы вместе читали их вечерами, я задавал

дурацкие вопросы, а она, смеясь, объясняла. Я стал изучать рецепты полезных блюд и пытался

готовить, превращая кухню в поле боя. Пожалуй, впервые в жизни я делал что-то не потому, что

это было выгодно, престижно или ожидаемо. А просто потому, что это делало ее счастливой.

Потому что от этого зависело благополучие того самого мерцающего пятнышка на экране.

Иногда, ночью, когда она засыпала, я лежал и смотрел на ее профиль, на едва заметную пока

округлость под одеялом. И меня охватывала такая мощная, такая всепоглощающая нежность, что

было трудно дышать.

Все было идеально. Нет, я не преувеличиваю. Такого ощущения полного, глубокого,

безоговорочного покоя и счастья у меня, кажется, не было никогда. Мы с Лидой жили в своем

собственном коконе, в этой просторной квартире с панорамными окнами, за которыми кипела

жизнь огромного города, но до нас доносился лишь приглушенный, далекий гул. Мир сузился до

размеров наших комнат, до расписания визитов к врачу, до запаха ее шампуня по утрам и до той

удивительной, затаенной улыбки, что появлялась на ее лице, когда она чувствовала первое,

робкое шевеление внутри. Я был ее щитом, ее каменной стеной, и осознание этого наполняло

меня такой мужской, такой первобытной гордостью, что, черт возьми, я готов был свернуть