рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души.

— Прости меня, дочка… Я была слепа, глуха… Я так боялась за тебя, что не увидела самого

главного… Прости меня, родная…

В тот день мы просидели в кафе несколько часов, за двумя чашками давно остывшего чая. Мы

плакали, смеялись сквозь слезы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. С того дня мама

стала частой и желанной гостьей в нашей квартире. Она привозила домашние пироги, от которых

пахло детством, вязала крошечные, смешные пинетки, сидя на нашем диване, и часами могла

рассказывать мне истории о моем собственном младенчестве. Ее присутствие наполняло дом тем

самым теплом и уютом, которого так не хватало среди интерьера и панорамных окон.

Все было почти идеально. Почти. Казалось, мы залатали последнюю прореху в нашем счастье.

Однажды днем, когда мама ушла в магазин за продуктами, а Макар был на важной встрече, в

квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Я, убаюканная покоем, лениво подошла к

глазку — и замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. За дверью стояла Ирина. Та

самая. Безупречная, как с обложки, в идеально сидящем дорогом пальто, с холодной, отточенной

красотой, которая вдруг показалась зловещей.

Сердце бешено заколотилось, призывая не открывать, но я повернула ручку. Глупо было

прятаться, как мышь.

Ирина вошла без приглашения, ее взгляд скользнул по прихожей, по интерьеру, с легкой,

презрительной оценкой.— Милая Лида. Какое милое, уютное гнездышко, — ее голос был

сладким, как засахаренный яд, и таким же липким.

— Что тебе нужно, Ирина? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я

почувствовала себя школьницей перед строгой учительницей.

— Просто поговорить. По-женски, — она прошла в гостиную, не снимая пальто, и опустилась на

наш диван с таким видом, будто восседает на троне. — Видишь ли, я больше не могу носить это

в себе. Тут такая идиллия, а ты живешь в сладком неведении. Макар встречается со мной.

Да-да, — она увидела мое немое потрясение. — Тайно, конечно. Уже несколько недель.

У меня перехватило дыхание. Комната поплыла перед глазами, закружилась, как карусель.— Что?.. Ты врешь, — выдохнула я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— О, милая, наивная девочка, — она мягко, почти жалостливо рассмеялась. — Зачем мне врать?

Мы с Макаром… у нас настоящая любовь. Та самая, о которой ты, наверное, читала в своих

книжках. Страсть, которую невозможно контролировать. А все это, — она изящным жестом обвела

пространство, включив в него меня и мой живот, — Это просто… недоразумение. Чувство долга.