Нет.
Если я останусь в таком состоянии до утра, я могу умереть от ломки.
Лейтенант делает знак камере или тому, кто за нами наблюдает. Входят двое полицейских.
— Отведите ее в камеру, — ледяной взгляд Лиама встречается с моим. — Увидимся утром.
— Это незаконно, — цежу я сквозь зубы, когда холодные наручники защелкиваются на моих запястьях. — Я имею право на один звонок. Я засужу вас.
Лиам встает со стула, металл скрежещет по полу, когда он подходит ко мне вплотную.
— Думаешь, меня это пугает? Я не остановлюсь, пока не отберу у тебя все.
И тут я это вижу. Презрение. Ненависть. Она направлена не конкретно на меня, а на нас в целом. Он хочет уничтожить меня, потому что в прошлом люди, подобные мне, причинили ему боль.
Я поигрываю скованными руками и смеюсь.
— Что случилось, лейтенант? Мафиози увел вашу женщину? Вы ведете себя так мелочно, потому что не смогли удержать то, что принадлежало вам?
Его улыбка не дрогнула, но лицо помрачнело. Это по-настоящему пугает и напоминает мне кого-то, но кого? Где я видела это выражение лица раньше?
Лиам, не сводя с меня глаз, обращается к полицейскому:
— Оставьте ее в наручниках и не давайте ей еды. Похоже, у нее слишком много энергии.
Когда полицейский выводит меня из комнаты для допросов, Лиам произносит мне вслед:
— Это была не женщина. Это были беззащитные дети.
Я вздрагиваю от его слов, и острая боль пронзает мой позвоночник, сворачиваясь в животе, как ядовитая змея.
Вся воля к борьбе покидает меня, пока полицейский ведет меня по безликому серому коридору. Это молодой парень, песочный блондин, с телосложением серфера. Его испуганный взгляд постоянно мечется с моих судорожно сжатых пальцев на его пистолет. У меня есть шанс обезвредить его, но если я не планирую совершить самоубийственную атаку на всю столичную полицию, выбраться отсюда, не выйдет.
Как Аид мог меня бросить? Я всегда была одной из его самых сильных и надежных «Нулевых». Я была эффективна. Я выполняла все, что он просил, и даже заключила этот пакт...
Подождите.
Может, дело в Неро?
От этой мысли ужас пробирает меня до костей, а судороги перерастают в крупную дрожь. Я сцепляю свои одеревеневшие, потные пальцы, чтобы парнишка не запаниковал и не пристрелил меня.
Мы останавливаемся перед темным углом с металлическими прутьями от пола до потолка. Полицейский толкает меня внутрь, и я спотыкаюсь. Наручники остаются на мне, когда он с лязгом закрывает решетку. Он даже не бросает на меня взгляда, исчезая в конце коридора, явно рад, что избавился от меня.
Я оседаю на пол, прислонившись спиной к стене, и вытягиваю ноги. Здесь полумрак, я едва различаю свои руки, или, может, дело в том, что у меня все плывет перед глазами.