И вот, продираясь сквозь жестокое эхо, Себастьян побежал куда-то вперед, нелепо, размашистыми зигзагами, будто слепой. Снова Моник умрет, а он ничего не сможет поделать. Выбор лишь в том, увидит ли он ее смерть или в который уже раз постыдно скроется. Как это больно!

Тем не менее, если говорить откровенно, Себастьян никогда не пытался избавиться от мучивших его кошмаров. Ну, может, первое время, когда душевная рана была особенно свежа, надевал на ночь кровавые гиацинты. Эти камни печали питались тяжелыми эмоциями: смягчали меланхолию, забирали нездоровую тоску и отчаяние, жадно впитывали скорбь. Одновременно с этим гиацинты избавляли владельца от любых сновидений, галлюцинаций и навязчивых страхов. Платой за мощное исцеляющее действие минералов было одиночество, которое те приносили вместе с покоем.

Одиночество, которое нельзя преодолеть.

В принципе, для Себастьяна подобное условие не играло особой роли, но все же от регулярного ношения он отказался. Во-первых, покой, который давали гиацинты, подозрительно напоминали вечный. Да, он желал покоя, но не до такой степени. Под действием минералов ювелир жил словно в полусне, в непрекращающемся приступе лунатизма, вообще не ощущая себя живым: все чувства подчистую съедали ненасытные камни. Во-вторых, Себастьян решил, что ограждать себя от страданий неправильно – он должен выпить причитавшуюся ему чашу до дна, должен честно заплатить за содеянное.

Поэтому, когда пришли сны, он был даже рад, считая их заслуженной расплатой за совершенный когда-то неисправимый грех. Моник ушла, и ее не вернуть. Моник умерла, и Себастьян духовно умер вместе с нею, добровольно и без колебаний поставив крест на собственной жизни. Иное поведение выглядело в его глазах недопустимым и недостойным: любую судьбу надлежит принимать спокойно, даже если это судьба одинокого изгнанника.

Терзаемый чувством вины, ювелир сам назначил себе наказание, и это немного помогло пережить и смириться. Он запретил себе любые чувства, любые радости, само понятие счастья. И после каждого кошмара просыпался с ожившей глухой болью в сердце, к которой одновременно примешивалось чувство болезненного удовлетворения, знакомое всем, кто занимался самобичеванием. И только эта боль помогала чувствовать себя живым.

В те дни Себастьян дал себе слово, что Моник будет жить всегда – в его снах, в его памяти, в его чувствах. Это все, что он может сделать для нее. Это все, что он может дать любимой в посмертии.

Но все это было давно. Сейчас же он внезапно подумал, что, когда умрет он сам, в целом мире не заплачет ни одна живая душа. Даже единокровная сестра, жизнь которой полностью зависела от него с самого детства, вряд ли огорчится. Уже больше десятка лет Альма провела в одном маленьком монастыре в Аманите, куда он с большим трудом ее устроил. Когда Себастьян навещал сестру, привозя нужные лекарства и средства на содержание, она даже не всегда замечала, что брат рядом, скользя взглядом как будто сквозь. Себастьяну трудно было признать, но этот темный зеленый взгляд становился все более неприятен ему и временами даже пугал.