– Понимаю, – негромко произнес Себастьян, и за единственным сухим словом скрывалось много собственной боли. – Это тягостное испытание.
– Да, как проверка на прочность, которую брат, к сожалению, не прошел, – сокрушенно вздохнул Альбер. – А самое главное: его вдруг стала без меры тревожить судьба единственной дочери, моей племянницы Софии. Фактически началась самая настоящая паранойя! Грегор ничего не хотел слушать, никаких доводов разума. Он был убежден, что София повторит ужасную судьбу матери. Всеми способами желая уберечь ее от трагической участи, он принялся оберегать дочь от всего мира. Но, уверяю вас, брат беспокоился напрасно: София вовсе не так беззащитна, как может показаться со стороны. С самого детства она приучена выживать. К тому же в следующем поколении способности Искаженных значительно усилились, а София – одна из самых одаренных наших детей! У нас были все основания гордиться ею.
При упоминании Софии дыхание Себастьяна невольно перехватило, а сердце замерло.
Почти сутки провалялся он без чувств в злосчастной мельнице, в луже собственной крови, рядом с телами убитых стражей. Еще не рассвело, когда Себастьян наконец пришел в себя. С трудом, но ему удалось незаметно выбраться из здания и скрыться, не оставляя следов. Обессиленный, он рухнул в какую-то придорожную канаву рядом с шумной развеселой таверной, где парочка забулдыг храпела и бессвязно бормотала что-то, отсыпаясь.
Воистину, лучшее укрытие – у всех на глазах. Да и видок у знаменитого Серафима был как раз соответствующий, потрепанный в должной мере, чтобы быть принятым за своего. Сомнительный комплимент, конечно, но уж как есть.
И тогда в запасе у Себастьяна оказалось много долгих часов, прежде чем кончилось действие минералов, которыми он был отравлен, и завершился процесс регенерации тканей.
Много страшных часов, чтобы подумать и сделать выводы.
Прежде всего, успокоившись, Себастьян разгадал загадку дракона. Понимание пришло само, едва Серафим устало прикрыл глаза.«Оставь то, что тебе не принадлежит» – как ни парадоксально, это также означало Моник. Он мысленно привязал ее к себе, не давая уйти, во что бы то ни стало пытаясь удержать среди живых. Может статься, само обращение в стража есть не что иное, как проекция эгоистичного, страстного нежелания Себастьяна терять ее навсегда. Мысли его, пусть и в уродливой форме, облеклись в реальность, и Моник осталась в этом мире.
Он попытался нарушить заведенный порядок вещей. В упрямстве своем он ошибся и должен был исправить свою ошибку.
Следовало отпустить Моник к Изначальному, в конце концов позволить ей умереть.