Дома он скинул пиджак прямо в прихожей — я подняла, повесила на плечики, расправила лацканы. Прошёл в спальню, не зажигая верхнего света, рухнул на кровать, даже не расстелив её. Я разделась, легла рядом. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе, не открывая глаз. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, с сандалом и кожей, — и тёплый, живой запах его тела. Я прижалась щекой к его плечу. В этот момент я была счастлива. Мне казалось, что я счастлива.

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Поцелуи на моей шее. Горячее дыхание на груди. Мои руки, запутавшиеся в его волосах. И вот он уже нависает на до мной. И мы вместе, одно целое. Я и он.

Тогда, когда я выдыхала, глядя на него, я думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты — единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку — выпуклой, не плоской — и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал:

— Эмма. Завтра встань пораньше. Погладь синюю рубашку. И кофе… тот самый, из кофейни на углу, который ты мне как-то принесла. Помнишь?

Я помнила.

Это было три месяца назад. Середина июля. Лил дождь — тот самый питерский ливень, который пробивает зонты и заливается за шиворот за секунду. Глеб собирался на внеплановую встречу, в офисе сломалась кофемашина, он был раздражён, кричал на водителя, носился по кабинету, как зверь в клетке. Я вызвала такси — оно должно было подать через десять минут. И за эти десять минут я сбегала в кофейню на углу набережной и Тучкова переулка. Под дождём. Без зонта. В новых туфлях, которые насквозь промокли за первые же тридцать секунд и развалились через неделю.

Я взяла два эспрессо в бумажных стаканчиках, прижала их к груди, чтобы не остыли, вернулась — мокрая, запыхавшаяся, с прилипшими к вискам волосами — и протянула ему один. Он сделал глоток. Кивнул. Сказал:

«Вот чёрт, неплохо».

И всё.

Он не заметил, что я мокрая. Не спросил, почему я тяжело дышу. Не увидел, что у меня разорваны колготки — я зацепилась за угол стола, когда выбегала. Он просто взял кофе и пошёл к машине. А кофе запомнил.

— Конечно, помню, — сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

Я лежала без сна. Часы на прикроватной тумбе светились зелёным: два ночи. В доме было тихо — только ветер шумел за окном, да где-то внизу, в гостиной, тикали напольные часы. Я смотрела в потолок, на игру теней от уличного фонаря, и думала.

«Я делаю всё. Я знаю всё. Я — его память, его секретарь, его любовница, его нянька, его логист, его закупщик виски. Я знаю, какой стороной он любит класть подушку, я меняю лампочки на крыльце, я мчусь под дождём за его любимым кофе, я храню его галстуки, я помню о его аллергии на пенициллин. А он не помнит, когда у меня день рождения».