Мне оставалось тринадцать минут тишины. Подарок судьбы.

Я встала первой. Босиком прошла по холодному дубовому паркету в ванную. Плеснула водой в лицо — ледяной, чтобы согнать остатки сна. Из зеркала на меня смотрела женщина, которой сегодня двадцать девять. Русые волосы сбились на одну сторону, под глазами залегла тонкая синева — след недосыпа и вечернего кофе. Я провела пальцем по скуле. Двадцать девять. Из них семь — рядом с ним. Шесть — в ожидании кольца. Два года — в ожидании разговора, который так и не случился. И каждая ночь — в ожидании, что он повернется и скажет хоть что-то, не касающееся отчетов и переговоров.

Кофемашина загудела, выстрелила паром. Я достала его чашку — маленькую, белую, с тонким золотым ободком. Нагрела её под струей кипятка, как он любил. Эспрессо, без сахара, крепкий, почти чёрный. Себе налила растворимый — дешёвая привычка, оставшаяся с первых месяцев работы, когда я ещё не знала, сколько ложек он кладёт, и боялась ошибиться даже в этом.

Пока кофеварка шипела, я стояла у окна. Осень в Питере — это бесконечное серое небо, мокрый асфальт и лужи в колеях, глубокие, как воспоминания. Солнце было где-то там, за слоем туч, но я уже забыла, каково это — видеть его. Я думала о том, что скажу вечером. Семь лет — это слишком много, чтобы молчать.

Я вспомнила, как все начиналось.

Семь лет назад, март. Слякоть, мокрый снег пополам с дождём. Я пришла на собеседование в «Корсаков Групп» в пальто, которое купила на стипендию ещё на третьем курсе. Оно было тонким, не по погоде, и одна пуговица болталась на нитке. Я подшила её утром, но нитка всё равно торчала белым червячком. Я помню, как стояла в приёмной перед зеркалом и пыталась запихнуть эту нитку под воротник, чтобы он не заметил.

Он заметил. Когда я вошла, Глеб скользнул по мне взглядом — быстрым, холодным, рентгеновским. Остановился на воротнике. Ничего не сказал. Только сел в кожаное кресло, откинулся и спросил:

— Кофе варить умеете?

Я моргнула, чувствуя, как краснеют уши.

— Простите?

— Кофе. Умеете варить? Предыдущая помощница делала такое пойло, что я выливал его в пальму. Пальма сдохла, — он сказал это абсолютно серьёзно.

Я не поняла, шутит он или нет. Решила не улыбаться.

— Я умею варить любой кофе, Глеб Владимирович.

— Проверим, — он кивнул на дверь. — Кофемашина в приёмной. Сделайте мне эспрессо. И себе тоже. Посмотрю, как вы работаете руками.

Я вышла. Руки дрожали — не от страха, а от странного напряжения, будто он смотрел сквозь стену. Я сделала два эспрессо, стараясь не расплескать. Вернулась, поставила чашку перед ним. Он взял, отхлебнул, прищурился. На секунду мне показалось, что сейчас он выплюнет и скажет: