— Сергей, добрый день, — сухо, с той самой интонацией, которую я хорошо знала. Деловая маска.

— Вы вдвоём? — Тихомиров перевёл взгляд на меня, скользнул по лицу, по скромному платью, по отсутствию кольца на пальце. — Не представьте?

— Это моя ассистентка, Эмма, — сказал Глеб. — Обсуждаем повестку следующего совещания.

Я улыбнулась — привычно, натренированно, так, как улыбалась журналистам и налоговым инспекторам. Тихомиров кивнул мне, как кивают официанту. Через минуту он ушёл, пообещав Глебу перезвонить.

Мы допили вино. Глеб подозвал официанта.

— Можно счёт? — он посмотрел в чек, кивнул. — Стейк и эспрессо — мои. А дама оплатит своё отдельно.

Я моргнула. Официант замер с терминалом, переводя взгляд с меня на Глеба и обратно.

— Простите, — сказал официант, кажется, решив, что ослышался.

— Раздельный счёт, — повторил Глеб и уже мне: — Ты же не против?

Я не была против. Конечно, не была. Я достала кошелёк, отсчитала купюры, положила на стол. Ризотто — тысяча двести. Бокал вина — восемьсот. Чай — четыреста. Я заплатила за свой обед и оставила двести рублей чаевых. Официант отошёл, пряча глаза.

Глеб уже вставал, накидывая пальто.

— Пойдём, не опаздывать же.

Я встала и пошла за ним. Молча. Всегда молча.

На улице валил снег, крупный, мокрый, он залеплял ресницы и таял на губах. Глеб шёл на полшага впереди — как всегда. Я смотрела на его широкую спину, на ровный стежок шва на воротнике пальто — я сама относила его в химчистку, сама забирала, сама проверяла, хорошо ли отпарили. И думала: «Я заплатила за свой обед. Я сплю с ним уже год, у меня ключи от его дома, я знаю, какой звук он издаёт, когда засыпает, я знаю родинку у него под левой лопаткой и шрам на локте. Но для него я — ассистентка, с которой можно обсудить повестку совещания и попросить оплатить свой счёт».

В машине он включил радио, что-то про котировки и биржу. Я сидела рядом, смотрела на свои руки и думала: почему я молчу? Почему я позволяю? Почему не говорю: «Глеб, для тебя это нормально — заплатить только за себя, когда мы обедаем вдвоём?» Но я знала ответ. Потому что если я скажу это вслух — он посмотрит на меня тем самым холодным взглядом и скажет: «Ты мой ассистент. Мы договаривались. Не усложняй». И мне придётся признать, что он прав. Что я сама согласилась на эти правила. Что я сама выбрала быть тенью, а теперь обижаюсь на то, что меня не видно.

Я не была готова к этому разговору. Не тогда. Не в тот декабрьский вечер, когда за окном машины кружил мокрый снег, а по радио говорили про падение акций, и у меня в сумке лежали его ключи, и в груди медленно, как старая пружина, сжималась обида.