Я взяла букет, постояла с ним посреди гостиной. Розы пахли холодом и холодильником — они были красивые, но мёртвые. Я открыла мусорное ведро и бросила их туда. Стебли хрустнули. Карточка спланировала отдельно, я подобрала её и тоже бросила.

Потом взяла сумку, конверт с заявлением и поехала в офис.

Он вернулся из Пекина в тот же день. Я знала его расписание: рейс прибывает в Пулково в четырнадцать десять, машина подана к трапу, к трём он будет в офисе. Я ждала в приёмной. Лена пыталась меня чем-то занять — принесла какие-то счета, просила подписать, — но я сказала, что у меня важный разговор с Глебом Владимировичем, и закрыла дверь.

Он вошёл в три пятнадцать. Загорелый, в том самом сером костюме, который я собирала, с чемоданом на колёсиках — бросил его у порога, даже не распаковал. Прошёл мимо меня в кабинет, на ходу бросил:

— Эмма, кофе. И дай мне полчаса, я разберу почту.

Я вошла следом. Закрыла за собой дверь.

— Глеб, нам нужно поговорить.

Он обернулся. Что-то в моём голосе его насторожило — он замер на секунду, потом сел в кресло и откинулся.

— Что случилось?

Я села напротив. Положила руки на колени, чтобы не выдать дрожь.

— Мне нужно знать, — сказала я, — женюсь ли я на тебе когда-нибудь.

Тишина. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытался понять, шутка это или нет. Потом угол его рта дрогнул в усмешке — не злой, скорее недоверчивой.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Семь лет. Ты обещал. Я жду. Я хочу знать — ждать ещё или нет.

Он вздохнул. Потёр переносицу — тот самый жест, который я видела тысячу раз. Усталый босс, у которого нет времени на глупости.

— Эмма... ты действительно хочешь об этом сейчас? Я только с самолёта. У меня сорок непрочитанных писем. Контракт с китайцами висит на волоске. А ты — про свадьбу. Ты серьёзно? Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави.

Вот так. Семь лет, семь чёртовых лет, и вот она — правда, высказанная мимоходом, между почтой и кофе. Ассистент, а не невеста.

Я почувствовала, как что-то внутри обрывается. Не резко, не с болью — медленно, как трос, который перетирался годами и наконец лопнул. В груди стало пусто и холодно. Как в офисе ночью, когда выключают отопление.

Я молча достала из сумки конверт. Протянула ему. Он взял, вскрыл, пробежал глазами. Я видела, как меняется его лицо: неверие, потом гнев, потом — страх, глубокий, тщательно спрятанный, но я его знала. Я выучила все его страхи наизусть. Я впервые увидела, как один из них ожил — страх, что я действительно уйду.

— Что это? — спросил он, хотя прочитал.

— Заявление. Подпиши.

Он встал. Медленно, как хищник, который ещё не решил, нападать или нет. Скомкал бумагу в кулаке. Потом разорвал пополам, ещё раз, ещё — и швырнул клочки в меня. Они разлетелись, как белые лепестки, и опустились на стол, на пол, на мои колени.