На кухонном столе стояла кружка с надписью «Лучшему ассистенту». Её подарили маркетологи на прошлый Новый год. Она тогда рассмеялась — впервые, кажется, за весь корпоратив. Я сидел во главе стола и даже не спросил, что её так развеселило. Я вообще редко её о чём-то спрашивал. Я только требовал.

Я сел на кровать — на нашу кровать, хотя теперь она была только моей. Сжал в руке её подушку, поднёс к лицу. Запах почти выветрился, остался только слабый, прозрачный след — как от её духов, как от неё самой в моей жизни. Я вдыхал этот призрачный запах и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, горячее. Не злость. Не обида. Стыд.

Я вспомнил, как сегодня утром пытался написать ей «прости» — и не смог. Слова застревали в горле, пальцы не нажимали на кнопки. «Прости» — это было не из моего лексикона. Команды, распоряжения, выговоры — вот что я умел. Вспомнил, как вчера, после того, как она ушла, я поехал в ту кофейню на углу, куда она забегала каждое утро. Я даже не знал, что она туда ходит, — пока охранник не сказал: «Эмма Александровна всегда там капучино берёт, перед работой». Я заказал капучино, как у неё вместо любимого эспрессо. Оказалось, она брала его без сахара, с миндальным молоком. Я не знал. Шесть лет — и не знал.

Вспомнил корпоратив прошлой осенью. Я поднимал тост, называл по именам всех ключевых сотрудников: «Андрей, спасибо за отчёт. Марина, отличная презентация. Сергей, молодец, что закрыл сделку». А она сидела в углу, с бокалом воды, и смотрела на меня. Я не назвал её. Я даже не посмотрел в её сторону. А она всё равно подготовила весь вечер — рассадку, меню, подарки для партнёров. На следующее утро она подала мне кофе, как обычно, и ничего не сказала.

Я понял: она была со мной каждую минуту, каждый день, каждый чёртов час — а я не видел её. Ни разу. Я видел функцию. Инструмент. Ассистента. Но не женщину, которая промокла под дождём, пока искала мне кофе. Не женщину, которая подписывала контейнеры с едой, чтобы я не пропустил обед. Не женщину, которая любила меня — а я даже не спросил, как её зовут по-настоящему.

Зазвонил телефон. Мать. Я снял трубку, чувствуя, как в груди сжимается знакомый холодок. Мать никогда не звонила просто так. Только с приговором.

— Да.

— Глеб, — голос сухой, как газетная бумага, без интонаций. Она никогда не тратила время на приветствия. — Ты уволил единственного человека, который тебя терпел.

Я молчал. В висках стучало.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что ты натворил.

— Понимаю, — выдохнул я. Голос сел, словно я не пил несколько дней.