— Оставь.

Громов пожал плечами и вышел. Я остался один. Щёлкнул замок двери, и в кабинете стало тихо — только гул кондиционера и стук дождя за окном. Я сидел и смотрел на рассыпанные фотографии, и каждая из них была как нож, который медленно входит под ребро. Я не отводил взгляд. Я заставлял себя смотреть. Это было моё наказание.

Я не помню, сколько времени просидел так — час, может, два. Свет за окном потускнел, в кабинете стало темно, но я не включал лампу. Разложил перед собой снимки и разглядывал каждый, как следователь на опознании, выискивая детали, которые ранили бы ещё больнее. Её рука в его руке. Его пальто на её плечах. Утреннее солнце на её лице — она выходит из чужого дома в чужой рубашке, и она счастлива. Счастливее, чем я видел её за все семь лет.

Я потянулся к бару, налил виски. Выпил залпом, налил снова. Рука дрожала — я смотрел на неё с удивлением, как на чужую. У меня никогда не дрожали руки. Я боксировал с восемнадцати лет, я мог держать удар и держать стакан, я контролировал тело так же, как бизнес. Сейчас пальцы подрагивали, и виски выплёскивался на стол, на фотографии, на её улыбающееся лицо. Я вытер рукавом пиджака и выругался сквозь зубы.

Я вспоминал. Не цифры, не контракты, не слайды презентаций. Её. Она стоит в приёмной, поправляет мне галстук — быстрый, точный жест, пальцы прохладные, касаются шеи. Она сидит в машине рядом со мной, дождь заливает окно, она молчит, но я чувствую её тепло боковым зрением. Она в кабинете, за полночь, собирает бумаги, я говорю: «Оставь, поедем домой», — и она поднимает глаза, и там — надежда, которую я гасил раз за разом, сам того не замечая. Я гасил её каждым «потом», каждым «давай завтра», каждым «ты же понимаешь, я занят».

Она подо мной. На этом самом столе, где сейчас разложены чужие фотографии. Красное дерево, прохладное под спиной, её волосы рассыпались по папкам, я сжимаю её бёдра и слышу, как она стонет — тихо, низко, почти неслышно, словно боится, что кто-то войдёт. Я входил в неё и чувствовал, что она моя. Полностью, безраздельно. Я думал — этого достаточно. Я думал — владение и есть любовь. Я думал, что можно брать — и это не будет иметь последствий.

Я налил третий стакан. Четвёртый. Пил, пока фотографии не поплыли перед глазами. Та ночь в офисе. Когда я толкал её на этот стол, разметав папки, и она смеялась — негромко, сбивчиво, и я целовал её плечо, пахнущее духами. А потом мы лежали на полу, на ковре, и я смотрел в потолок, а она гладила меня по груди и молчала. И тишина была уютной. И я думал: «Как хорошо». И даже тогда не сказал ей об этом.