— Фотографии.

Он вытряхнул из конверта пачку снимков. Они веером разлетелись по столу, и я увидел…

Эмма смеётся. Она сидит за столиком ресторана, свет свечи падает на её лицо, и это лицо — я знал его семь лет — сейчас выглядит по-другому. Расслабленное, мягкое, без той вечной тени между бровей, которая появлялась каждый раз, когда я давал ей очередной список задач. Напротив сидит Воронов и что-то говорит, подавшись вперёд. Его рука накрывает её пальцы. Она не отдёргивает руку. Она переплетает свои пальцы с его — я вижу это на снимке, и от этого жеста внутри меня что-то лопается, как перетянутая струна.

Следующий снимок: они выходят из театра — она в чёрном платье, с укладкой, он придерживает её за локоть. Ещё один: набережная, ветер треплет её волосы, она кутается в плащ, а он снимает свой шарф и накидывает ей на плечи. Она поднимает голову и смотрит на него — снизу вверх, с улыбкой. Я никогда не видел у неё такой улыбки. Ни разу.

И последний. Утро. Она выходит из особняка в Репино — волосы распущены, на плечах мужская рубашка, явно не её размера. Поднимает лицо к солнцу, улыбается. Ей хорошо. Ей действительно хорошо без меня.

Я смотрел на фотографии и не мог дышать. В груди что-то сжалось — не метафорически, а буквально, физически, как будто кто-то взялся за рёбра изнутри и медленно сдавливал. Я знал её смех. Я знал этот жест — когда она поправляет волосы за ухо. Я знал родинку на левом запястье, которую видно на снимке, и знал, что она стесняется этой родинки и никогда не носит браслеты. Я знал всё — и никогда не говорил ей, что знаю. Никогда не говорил, что замечаю. Никогда не говорил, что мне не всё равно. Я просто брал — её время, её силы, её тело, её жизнь — и не думал, что однажды чаша переполнится и она уйдёт.

— Что ещё? — голос был чужой, хриплый. Я не узнал его.

— Они подали заявление в ЗАГС. Брак фиктивный, по нашим данным, — ради репутации Воронова перед госконтрактом. Но… — Громов замялся, и я увидел, как он на секунду отвёл взгляд. — По поведению не скажешь, что фиктивный. Ужины, театры, совместные выезды. Он дарит ей цветы. Она улыбается. И она перевезла к нему вещи — личные, не только рабочие. Фотографии, книги, её старый плеер. Она не собирается возвращаться.

Я молчал. В голове билась одна мысль: фиктивный брак. Бумажка. Для репутации. Но цветы — не бумажка. Улыбка — не бумажка. Рука, накрывающая её пальцы, — не бумажка. И эта грёбаная рубашка на её плечах — тоже не бумажка.

— Корсаков, ты в порядке?

— Пошёл вон.

Он встал, собрал снимки в конверт — я остановил его жестом.