У Глеба окна выходили на Неву, но шторы он никогда не раздвигал — кабинет вечно тонул в сумраке, и лица людей казались бледными, размытыми, как старые фотографии, выцветшие на солнце. Когда я заходила к нему с бумагами, мне всегда казалось, что я вхожу в подводную лодку: герметично, тихо, смертельно серьёзно.

Арсений, едва я ступила на порог этого кабинета, сказал:

«Убери отсюда всю эту тяжесть. Пусть будет свет. Ты и так слишком долго сидела в темноте».

И на следующее утро тут уже стоял фикус в кадке — не пластиковый, а настоящий, с широкими глянцевыми листьями, секретарша поливала его раз в два дня и разговаривала с ним, как с котёнком. На столе появился стеклянный стакан для ручек, белая ваза с пионами, которые меняли каждые три дня, и ноутбук — лёгкий, серебристый, ничем не заклеенный. Никаких стикеров, никаких желтых пометок «срочно», никаких папок с пугающими названиями «Итоговый доклад к 8:00».

Я начала заново.

Первая неделя пролетела как в тумане — я впитывала структуру «Воронов Корпорэйшн», разбиралась в логистических цепочках, изучала госконтракты, которые вела компания. Это была знакомая работа, но ритм здесь был другим — не рваным, не судорожным, не на износ. Здесь никто не кричал. Здесь совещания начинались ровно в назначенное время, а не на двадцать минут позже, когда Глеб наконец соизволял поднять голову от бумаг. И, что самое поразительное, совещания заканчивались без хлопанья дверьми и без того, чтобы кто-то из участников вылетал с красным лицом, сжимая в руках уничтожающий приказ.

Арсений здоровался с каждым сотрудником по имени. Он помнил, что у бухгалтера Марины сын сдаёт экзамены, а у юриста Саши — день рождения в следующую пятницу. Он не выпытывал это специально, не заносил в блокнот с пометкой «полезно знать», а просто запоминал, потому что ему было не всё равно. В первое время я ждала подвоха. Я ловила себя на мысли:

«Сейчас он сорвётся. Сейчас он покажет настоящее лицо. Никто не может быть таким добрым без причины».

Но проходили дни, а он не срывался. Он стучался в дверь, прежде чем войти. Он спрашивал:

«Ты не против, если мы обсудим это сейчас?» — хотя мог просто вызвать меня по внутренней связи. И он ждал ответа.

В четверг Арсений заглянул ко мне под вечер — уже горели уличные фонари, и купол собора за окном казался тёмно-золотым, почти чёрным.

— Эмма, сегодня без переговоров, — сказал он, опираясь плечом о дверной косяк. — Просто ужин. Я знаю одно место — там подают ризотто с белыми грибами, после которого ты простишь своему бывшему все его недостатки. Почти все.