Я вспомнила. Вспомнила его слова, которые резали острее ножа.

«Ты мой ассистент, а не невеста».

Вспомнила, как он смотрел сквозь меня на корпоративах. Как оставлял отдельный счёт за ужином, хотя пригласил сам. Как я стояла перед ним, а он рвал заявление на отпуск и швырял мне в лицо клочки. Как я оставила ключи с якорем на столе — и ушла.

— Ты знаешь, что он со мной сделал? — спросила я чужим голосом.

— Догадываюсь, — кивнул Арсений. — Достаточно, чтобы понять: ты ушла не просто так.

— Я спала с ним семь лет, — я смотрела ему в глаза, почти вызывающе, ожидая хоть тени осуждения. — Я любила его. И он… он просто пользовался.

— Я знаю, — спокойно ответил Арсений. — И мне не всё равно, что ты через это прошла. Мне не всё равно, что ты до сих пор вздрагиваешь, когда кто-то повышает голос. И мне не всё равно, что ты носишь тональный крем на запястье — я заметил, — потому что он однажды сжал его так сильно, что остался синяк.

Я опустила глаза. Под столом я бессознательно тёрла левое запястье — привычка, от которой я никак не могла избавиться. Синяк почти прошёл, но я всё равно маскировала его каждый день. Как маскировала всё остальное.

— Я не тороплю, — Арсений встал, оставил коробочку с кольцом на моём столе. — Думай сколько нужно. Но знай: это предложение остаётся в силе. Когда решишь — просто скажи.

Он вышел. Я осталась одна. В кабинете пахло фикусом и пионами, и я смотрела на этот маленький бархатный квадрат, лежащий на стеклянной подставке для ручек, и не могла отвести взгляд.

Я думала три дня.

Три дня я ходила по съёмной студии на Петроградской, пила растворимый кофе из единственной чашки и смотрела в потолок. За окном шёл дождь — то усиливался, то затихал. Я прокручивала в голове одни и те же воспоминания, как заезженную пластинку.

Глеб. Его руки на моей талии. Его голос, когда он шептал что-то ночью и я думала, что это наш секрет. Те редкие моменты, когда он позволял себе быть нежным — я собирала их, как драгоценности, перебирала в памяти, согревалась ими в те дни, когда он был особенно холоден. Я помнила, как однажды он прижал меня к стене в коридоре офиса и поцеловал — жадно, собственнически, так, что у меня подкосились ноги. Я думала:

«Вот оно. Вот сейчас он скажет, что любит».

Но он просто поправил галстук и ушёл на совещание.

И рядом — Арсений. Мужчина, который стучится, прежде чем войти. Который заметил мой шрам на руке — не родинку, не деталь одежды, а то, что я прячу. Который не просит ничего взамен. Который готов ждать.

На четвёртый день я пришла к нему в кабинет. В руках я держала бархатную коробочку — она уже нагрелась от моего тепла, и я всё это время сжимала её в ладони, как талисман.