— Корсаков, вы слышите? Вы потеряли контракт на два миллиарда!

— Пошёл вон, — сказал я.

Он замер. Я видел его отражение в стекле — красное лицо, набухшая вена на лбу. Он ждал, что я встану, рявкну, начну звонить, отбивать контракт, рвать кому-то глотку. Как раньше. Но я не встал. Я подумал:

«Они там, в Усть-Луге, строят терминал. А здесь, в этом кабинете, строить уже нечего. Я всё построил. И сам же развалил».

Совет директоров собрался на следующий день. Я не брился. На мне была мятая рубашка — кажется, третьего дня, — и я не помнил, чистил ли зубы. Шесть человек за столом красного дерева смотрели на меня с брезгливым ужасом, как на экспонат кунсткамеры. Я сел во главе стола и положил руки на подлокотники — пальцы дрожали. Я смотрел на эти руки и не узнавал их. Раньше я мог держать любую бумагу не глядя — рука не дрожала. Раньше я мог подписать смертный приговор конкуренту и не поморщиться. А теперь пальцы плясали. И я знал почему. Не от похмелья. От пустоты.

— Глеб Владимирович, — начал председатель, седой, в очках, с фамилией, которую я знал пятнадцать лет и сейчас не мог вспомнить. — Совет директоров обеспокоен вашим состоянием. Срыв переговоров с немцами — это недопустимо. Финансовые показатели падают. Слухи в прессе… вы понимаете, о чём я.

Я молчал. Я смотрел в окно за его спиной и думал:

«Она сейчас, наверное, пьёт кофе в новом кабинете. Ей там светло. Там фикус в горшке и белые пионы. Она, наверное, даже не вспоминает, как я пил тут, за этим столом, её чёртов кофе. Четыре ложки сахара. Как я не запомнил? Как я мог не запомнить, что ей нужно четыре ложки? Она же говорила. Сто раз говорила».

— Мы ставим вопрос о временном отстранении вас от должности. До стабилизации ситуации.

— Отстраняйте, — сказал я. И добавил, глядя прямо на председателя впервые за весь разговор: — Только учтите: если меня не будет, конкуренты съедят компанию за месяц. Я это не ради пафоса говорю. Я знаю. Я строил. Никто из вас не знает, где зарыты скелеты. Я — знаю.

Они не отстранили. Заместитель — Вадим, старый друг ещё с тех самых девяностых, когда мы делили склад на двоих, — уговорил совет дать мне месяц. Месяц на то, чтобы прийти в себя. Я не сказал спасибо. Я вообще ничего не сказал. Только подумал:

«Месяц. Он думает, за месяц можно собрать себя заново. А я за семь лет не смог собрать одну фразу: «Выходи за меня».

Той же ночью я поехал к нему. К Воронову. В Репино.

Я не планировал этого. Просто сел в машину — пьяный, наверное, не помню, — и поехал по ЗСД на запад, туда, где залив. Адрес знал из отчёта Громова. Особняк нашёл сразу — три этажа, панорамные окна, сосны вдоль забора. Я остановил машину у ворот и долго сидел, глядя на освещённые окна второго этажа.