— Я помню всё, — я поднял на неё глаза. — Каждую твою улыбку. Каждый взгляд, который делал вид, что не замечаю. Каждую минуту, когда ты была рядом, а я отворачивался к экрану, чтобы не смотреть на тебя слишком долго. Потому что боялся, что не смогу остановиться.

Она посмотрела на меня сверху вниз. На мокрого, дрожащего, стоящего на колене в холодной луже. И что-то в её лице изменилось. Гнев ушёл. Обида отступила, как вода от берега. Осталось другое — тёплое, растерянное, почти забытое.

— Вставай, — тихо сказала она.

Я поднялся. Колено затекло, штанина промокла, но я не чувствовал холода. Она стояла в шаге от меня. Без зонта. В мокром пальто. С размазанной по щекам тушью. И смотрела — не как ассистент на начальника. Как женщина на мужчину, которого когда-то любила.

— Я не знаю, что сказать, — произнесла она. — Я готовила гневную речь. Хотела высказать тебе всё и уйти. Хотела, чтобы ты наконец понял, какую боль причинил. А ты… ты становишься на колено в лужу. И говоришь то, о чём я мечтала семь лет. Это нечестно, Глеб.

— Я знаю, — я убрал руки в карманы, чтобы не схватить её за плечи, не прижать к себе — рано. — Я с тобой всю жизнь был нечестен. Но больше не буду. Обещаю.

Она покачала головой. Медленно, всё ещё не веря.

— Дай мне время. Просто… время. Я должна подумать. Про контракт, про Арсения. Про то, что чувствую. Ты понимаешь?

— Понимаю, — я сглотнул ком в горле. — Я подожду. Я научился ждать. Ты научила.

Она слабо улыбнулась — уголком губ, почти незаметно. Но я заметил. Сердце пропустило удар.

— Ты правда изменился, — сказала она.

— Я стараюсь.

Она кивнула. Подошла к кустам, подняла упавший зонт, отряхнула его от налипших листьев. Повертела в руках, будто решая, что делать дальше. Потом шагнула ко мне и протянула.

— Держи. Дойди до машины. И включи печку, ради всего святого. Простудишься — будешь лечиться сам, я не приду поить тебя чаем.

Я взял зонт. Её пальцы скользнули по моим — холодные, мокрые, живые. Мурашки побежали по руке до самого локтя. Мир сжался до этого прикосновения — и я боялся дышать, чтобы не разорвать его.

— А у тебя есть второй? — спросил я хрипло.

— Возьму у Арсения, — она шагнула назад, к крыльцу. — Иди уже. Стоишь тут, как монумент собственной глупости.

— До встречи, — я не спрашивал. Я утверждал.

— До встречи.

Я развернулся и пошёл к машине. Сжимая в руке чужой зонт. Слыша, как хлюпает вода в промокших ботинках. И чувствуя, как внутри, под слоем холода и мокрой одежды, разгорается тепло. Настоящее, живое — то, что я считал утраченным навсегда.

Она не сказала «нет». Не сказала «убирайся». Она сказала: «дай мне время».