Набережная встретила меня колючим ветром с залива. Декабрьское небо висело низко, серое с прозеленью, и пахло мокрым гранитом, солью и снегом. Я пришла за пятнадцать минут до срока — мне нужно было подготовиться, выстроить внутреннюю стену, вспомнить всё плохое, что он сделал. Но ничего не всплывало. Вернее, всплывало — но перестало жечь. За три дня обида выцвела, как старая фотография на солнце, оставив лишь бледный контур.

Я увидела его сразу. Он стоял у парапета, там же, где мы гуляли в нашу первую осень. Руки в карманах пальто, взгляд устремлён на воду — серую, тяжёлую, сливающуюся с небом. Волны лизали гранит с монотонным, усыпляющим звуком. Он обернулся, услышав мои шаги, и я увидела то, чего не ожидала. Не привычную маску — властную, жёсткую, собранную. А лицо человека, который не спит третью ночь. Под глазами — тени, на скулах — напряжённые желваки. Он не пытался это скрыть.

— Ты пришла, — он выдохнул облачко пара и улыбнулся — кривовато, неуверенно. Совсем не так, как улыбался на переговорах.

— Ты звонил.

Он кивнул и отошёл от парапета. Мы двинулись вдоль набережной — медленно, не в ногу, будто каждый шаг был пробой дна, проверкой, не провалюсь ли я в ледяную воду.

— Я не был здесь семь лет, — сказал он, глядя под ноги. — С того самого дня. Помнишь? Ты сказала, что море пахнет водорослями. А я поправил — это залив.

— Помню.

— Я тогда хотел взять тебя за руку. Но не взял. Испугался.

Я остановилась и повернулась к нему. Впервые за долгое время я посмотрела не снизу вверх, а прямо в глаза. В них было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать. Усталость. И надежда. Очень хрупкая, как первый лёд на лужах.

— Ты много чего боялся, Глеб.

— Я знаю, — он тоже остановился. Ветер трепал мой шарф, снег залетал за воротник, но я не чувствовала холода. — Я знаю, Эмма. Я был трусом. Всю жизнь. Боялся, что ты уйдёшь — и не давал тебе остаться. Боялся, что ты нужна мне — и делал вид, что ты просто ассистентка. Боялся тебя любить — и любил. Тайком, стыдясь, прячась. Как вор.

Он полез во внутренний карман пальто. Я замерла. Рука его дрожала — я видела это, хотя он пытался унять дрожь. Из кармана появилась маленькая бархатная коробочка — синяя, перетянутая белой лентой.

У меня перехватило дыхание. Эта коробочка снилась мне годами. Я представляла её в сотнях вариантов — в ресторане, в машине, дома, под ёлкой, на вокзале, когда он провожал меня в командировку. Я перестала ждать её. Я похоронила эту надежду, выплакала её, закопала так глубоко, как только могла.

Он открыл коробочку.