Кольцо. Тонкий ободок из белого золота. И камень — не огромный бриллиант, которым олигархи меряются статусом. Сапфир. Глубокий, синий, как ночное небо над заливом, с крошечными бриллиантами по бокам. Скромно. Изящно. Так, как я люблю. Он знал. Он всегда знал, что я ненавижу пафос.

В груди что-то сжалось, заныло, будто старая рана открылась и запульсировала тёплой болью.

— Я купил его год назад, — сказал он хрипло. Голос срывался, как у подростка. — В ювелирном на Невском. Я зашёл просто посмотреть. И увидел это. И понял — оно твоё. Я заплатил, не глядя на цену. Принёс домой. Поставил в сейф. И испугался.

Прохожие начали замедлять шаг. Парень с кофе, женщина с спортивной сумкой, мужчина в смешной вязаной шапке — все они смотрели на нас. Кто-то достал телефон. Мне было плевать. Я видела только его. Только кольцо. И те семь лет ожидания, которые вдруг стали осязаемыми, тяжёлыми, как гранит под ногами.

— Я думал — успею. Я думал — ты подождёшь, — он сглотнул, и кадык дёрнулся на горле. — Я думал, что у меня есть вечность. Я не имею права просить, Эмма. Вообще никакого. Но я прошу. Вот. Стою и прошу.

Ветер донёс с залива запах соли и мокрого льда. Холод заползал под пальто, пробирал до костей, но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала, как дрожат колени. Как стучит сердце — громко, неровно, почти болезненно.

— Я замужем, Глеб, — мой голос прозвучал чужим, слабым, будто я не я. — Ты опоздал.

Я ждала, что он взорвётся. Что в его глазах вспыхнет привычный гнев, что он начнёт давить, требовать, угрожать. Я знала этот сценарий. Я выучила его наизусть.

Но он не взорвался. Не закрыл коробочку. Просто смотрел на меня — и в его глазах, серых, почти серебристых в свете уличных фонарей, не было ни гнева, ни давления. Была боль. И любовь. И что-то ещё — чему я не могла подобрать названия. Смирение? Нет. Похоже на спокойную решимость.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что опоздал. На целую жизнь. Но я всё равно здесь. И я подожду.

Он закрыл коробочку и убрал её обратно в карман — медленно, будто это стоило ему физического усилия. Выпрямился. Встретил мой взгляд.

— Я подожду, сколько скажешь. Я буду здесь. На этой набережной. Каждый вторник в шесть вечера. Если ты когда-нибудь захочешь прийти — я буду ждать.

Парень с телефоном опустил камеру. Девушка с кофе перестала жевать трубочку. Женщина с сумкой прикрыла рот ладонью. А я стояла и смотрела на этого человека — высокого, мокрого от снега, с сединой на висках и дрожащими руками, — и не видела больше Корсакова. Не босса, не олигарха, не хищника. Я видела мужчину, который упал на колено в лужу три дня назад. Который купил кольцо и год носил его с собой, не решаясь отдать. Который пришёл на нашу набережную и сказал:«Я подожду» .