Вот наша поездка в Хельсинки — единственная, куда он взял меня не как ассистента. Я стою на набережной в синем шарфе, он смотрит на меня, а не в объектив. В тот день шёл снег. Он снял варежки и отдал мне. И сказал:«У тебя руки нежные. Замёрзнешь» . Я помню тепло его ладоней, когда он надевал их на меня. Помню, как хотела взять его за руку. И не взяла.

Вот его кабинет — я сижу за столом в приёмной, а он выглядывает из-за двери и корчит рожицу. Это единственный снимок, где он смеётся. Лена засняла, пока он не видел. Он потом велел удалить. Я соврала, что удалила.

Слёзы потекли по щекам. Я не вытирала их — просто давала им течь. Каждый снимок был как удар. Но не злой — тёплый. Он не был чудовищем. Я хотела его ненавидеть — и не могла. Он был сложным. Колючим. Временами жестоким. Но он не был чудовищем. Он был человеком, который просто не умел любить. Или боялся. Или делал вид, что не умеет.

А я? Чему я научилась за эти годы? Ждать. Ждать и молчать.

Я отложила телефон, но в голове продолжали всплывать картинки. Как я ждала его звонка после командировок. Как придумывала поводы задержаться в офисе, чтобы увидеть его ещё хоть на минуту. Как замирала, когда он говорил«мы» — не в деловом, а в личном смысле. Как считала каждое его«спасибо» , каждый взгляд, каждое случайное прикосновение. Как собирала их в дрожащие ладони, как драгоценности. Как верила.

Первый год — я думала:«Ещё рано. Он привыкает» . Второй — я ждала, что он скажет что-то важное в мой день рождения, а он подарил дорогие часы и не пришёл на ужин. Третий — я ловила каждое«после этой сделки» и загоняла надежду глубже, чтобы не было так больно. Четвёртый — я начала бояться, что этого не случится никогда. Пятый — я плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Шестой — я перестала верить. Седьмой — я ушла.

А теперь он стоит на колене в луже. Достаёт кольцо с сапфиром. Говорит:«Я подожду» .

И всё, что я строила — этот брак, эту защиту, этот покой, — вдруг стало зыбким, непрочным, как карточный домик на сквозняке.

Я люблю его. Всё ещё люблю. Не босса. Не Корсакова. А того, кто отдал мне свои варежки в Хельсинки. Кто купил кольцо и спрятал в сейф, потому что боялся отказа. Кто пришёл на набережную и сказал правду. Того, чьи руки дрожали, когда он доставал коробочку.

Шаги за дверью заставили меня вздрогнуть. Арсений постучал.

— Эмма? Можно?

Я быстро вытерла лицо рукавом. Бесполезно. Глаза опухли, нос красный, на экране телефона всё ещё светилась наша фотография из Хельсинки. Он вошёл, не дожидаясь ответа. Увидел меня, экран, моё лицо — и остановился.