Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ком. Ком благодарности, смешанной с виной. Он был слишком хорош для этой игры. Слишком настоящий. И я, используя его как щит от собственной боли, причиняла ему боль — пусть он и не показывал этого.

— Ты… ты не злишься?

Он улыбнулся — чуть грустно, но светло. Так улыбаются люди, которые давно всё решили и приняли.

— На что? На то, что ты любишь другого? Это не преступление, Эмма. Это просто жизнь. Я знал, на что шёл. И если честно… — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название, — я рад, что ты наконец перестала прятаться. Даже от себя самой.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, невыносимые. Я сдерживала их три дня. С того самого вторника, когда Глеб опустился на колено в мокрый снег и достал коробочку с сапфиром. С того момента, как стена, которую я строила, дала трещину. И теперь эта трещина росла, не оставляя мне выбора.

— Ты самый лучший фиктивный муж, какого можно пожелать.

— Это комплимент? — он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было горечи. — Я запомню. И, Эмма… — он посерьёзнел, сжал мои пальцы чуть крепче. — Если что — я всё ещё твой свидетель. По брачному договору, пункт четырнадцать дробь два: свидетель на случай расторжения. Я подпишу любые бумаги. И если тебе понадобится второй свидетель на свадьбу… — он улыбнулся уголками губ, — я тоже приду. Если ты захочешь.

Я встала. Обогнула стол. Обняла его — крепко, как обнимают то, что вот-вот отпустят. Он пах цитрусом и снегом — запах утра, запах покоя, запах дома, который я себе построила на руинах старой жизни. И в этом запахе было столько тепла, что мне стало почти больно от мысли, что я теряю его.

Но я теряла не его. Я теряла убежище. А убежище мне больше не было нужно.

Я хотела жить. По-настоящему. Без декораций. Без сделок.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему в плечо. — За всё.

— Не за что, — он погладил меня по спине — медленно, почти по-отечески. — Просто не потеряй второй шанс.

Я засмеялась сквозь слёзы — всхлипнула, уткнулась лбом ему в плечо.

В понедельник утром я стояла перед стеклянными дверями «Корсаков Групп» и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Столько времени я не переступала этот порог. Я убегала — от него, от себя, от семи лет надежды, которая иссушила меня до дна. А теперь я стояла здесь — в том же пальто, с той же сумкой — и понимала, что обратного пути нет.

В холле ничего не изменилось. Мрамор, охрана, турникеты — всё то же самое. Но охрана встретила меня улыбкой. Не дежурной, не служебной — настоящей, тёплой.