— Эмма Александровна! — охранник, тот самый, что когда-то провожал меня до такси в дождливые вечера, приподнял фуражку. — С возвращением.

— Здравствуйте, Сергей, — я улыбнулась в ответ и поймала себя на том, что улыбка получается легко. Без усилий.

Лифт. Пятый этаж. Приёмная. Лена вскочила, едва я вошла, и монитор её качнулся, грозя рухнуть на пол.

— Эмма Александровна! — выдохнула она, округлив глаза. — Вы вернулись?

— Пока нет, — я поправила воротник пальто, скидывая снежинки. — У меня встреча с Глебом Владимировичем.

Она понизила голос, хотя в приёмной никого не было:

— Он с утра сам варил кофе. Представляете? Сам. Я чуть в обморок не упала, когда увидела.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Глеб Корсаков, который за пятнадцать лет ни разу не притронулся к кофемашине — только требовал, чтобы кофе стоял на столе в определённый час, при определённой температуре. Глеб Корсаков, для которого ассистентка была продолжением офисного кресла — удобным, безотказным, невидимым.

Сам варил кофе.

Я толкнула дверь — и вошла.

Кабинет был тот же. Красное дерево, тяжёлые шторы, панорамный вид на Неву. Но что-то изменилось. Я не сразу поняла что. А потом увидела: шторы были раздвинуты. Солнце — редкое, зимнее, холодное — заливало комнату, и свет падал на стол, на ковёр, на лицо Глеба.

И на столе не было стикеров.

Вместо них — ваза с белыми пионами. Мои любимые. Те самые, которые я когда-то купила себе сама на день рождения, потому что никто другой не купил. Он запомнил.

— Здравствуй, — сказал Глеб и развернулся от окна.

Я замерла.

Сегодня он был в сером свитере — мягком, домашнем, без пиджака, без галстука. Волосы чуть влажные после душа, и ни следа той привычной брони, за которой он прятался годами. Я впервые видела его таким. Уязвимым. Почти беззащитным.

— Я рад, что ты пришла.

Голос его звучал иначе. Ниже, тише, без привычных командных ноток. Это не был голос босса, от которого подчинённые прятались по углам. Это был голос человека, который боится спугнуть.

Я села в кресло напротив. Не то, в котором сидела шесть лет, записывая его указания. В кресло для переговоров — лицом к лицу.

— У меня есть условия, — сказала я без предисловий. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Если ты хочешь, чтобы я осталась в твоей жизни, ты примешь их. Все.

Он кивнул. Сразу. Без паузы.

— Я согласен.

— Ты ещё не слышал.

— Неважно, — он опустился в своё кресло и положил руки на стол — открытыми ладонями вверх. Жест, который я видела только в кабинетах переговорщиков. Жест капитуляции. — Я согласен на любые условия, Эмма. Назови.