Я отложила папку. Слова не шли. Внутри меня билось что-то — тёплое, живое, то самое, что я хоронила два года. Оно поднималось из грудной клетки, заполняло горло, щипало глаза.

— Четвёртое условие, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я не дала ему сорваться.

— Слушаю.

— На людях — никакого «Эмма Александровна». Только Эмма. А я буду называть тебя Глеб. Не Глеб Владимирович. Не господин Корсаков. Просто Глеб.

Он моргнул. И вдруг рассмеялся — коротко, удивлённо, почти растерянно.

— Ты издеваешься? Это даже не условие, это… подарок.

— Для меня — условие. — Я смотрела ему в глаза. — Я не хочу быть твоей подчинённой. Ни на работе, ни в жизни. Если мы пробуем — мы пробуем как равные.

— Как скажешь, — он кивнул, и в его взгляде мелькнула такая теплота, что я едва не отвернулась. — Глеб. Просто Глеб.

— Пятое, — я наклонилась вперёд, чувствуя, как воздух между нами накаляется. — Ты продолжаешь ходить к психотерапевту. Раз в неделю. Минимум полгода. Если ты бросишь — я узнаю.

— Уже записался на завтра, — он поднял руки, будто сдаваясь, и в этом жесте было столько непривычной лёгкости, что я чуть не улыбнулась. — Вера Павловна сказала, что я её самый неудобный клиент за последние десять лет. Но она не выгоняет.

— Пока.

— Надейся.

Я замолчала. Условия кончились. Я перебирала в голове всё, что хотела сказать — и не находила больше ничего. Всё, что я могла потребовать, я потребовала. Всё, что могла попросить, попросила.

— Я всё сказала.

Глеб смотрел на меня. Долго. Так долго, что я почувствовала, как кожа на лице начинает гореть.

— Почему ты согласен на всё? — спросила я тихо. — Ты мог бы торговаться. Ты всегда торгуешься.

Он медленно обвёл взглядом кабинет — стены, стеллажи, окно. Будто видел их впервые. Будто искал слова где-то в углах комнаты.

— Ты помнишь тот день, когда мы ездили в Хельсинки?

Я замерла.

— Ты стояла на набережной, — продолжал он, не глядя на меня. — В синем шарфе. Снег падал тебе на ресницы. И я подумал: «Я люблю её. Так сильно, что это разрывает меня изнутри». А потом я испугался. И ничего не сказал.

Я молчала. В горле застрял ком размером с кулак.

— Я боялся каждый день, — сказал он, наконец поднимая на меня глаза. — Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что останешься. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что не достоин. И вместо того чтобы что-то сделать — я делал вид, что ты просто ассистентка. Я прятался за должностью, за статусом, за криком. Я врал себе семь лет.

Он помолчал. В комнате было слышно, как гудит вентиляция.

— Ты — единственное, что в моей жизни было настоящим, — голос его сел, почти сломался. — И я чуть это не потерял. Я не потеряю снова. Чего бы это ни стоило.