— Ты помнишь музыку, — сказала я, и это был не вопрос.

— Я помню всё, — он подошёл ближе, не касаясь меня. — Каждую минуту. Каждый чёртов взгляд, каждое слово, которое я должен был сказать и не сказал.

Я взяла бокал, сделала глоток. Вино было холодным, чуть сладковатым, и пузырьки лопались на языке, как крошечные искры надежды.

— Больше не должно, — сказала я, встречая его взгляд. — Сегодня ты мне ничего не должен. И я тебе ничего не должна. Сегодня всё — как мы хотим. Без сожалений. Без оглядки.

Он смотрел на меня, и я видела, как вздымается и опускается его грудь, как лихорадочно бьётся жилка на шее. Его пальцы сжимались в кулаки — он сдерживал себя, всю свою привычную мощь, весь свой темперамент. Ради меня.

— Я хочу тебя, — выдохнул он. Голос был глухим, словно шёл из самой глубины. — Я хочу тебя так, что это похоже на голод. Но я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь «да». Пока ты не покажешь мне, что решилась по-настоящему.

Я поставила бокал. Подошла к нему — медленно, ступая по лепесткам, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как прохлада пола ласкает ступни. Я подошла вплотную, так, что нас разделял только воздух. Взяла его руку и положила себе на талию. Потом вторую.

— Я готова, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Я ждала этого столько лет. И я больше не буду ждать.

Он наклонился ко мне — так медленно, словно каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом. И поцеловал. Не так, как раньше. Не жадно, не властно — мягко, почти вопросительно. Его губы скользнули по моим, задержались в уголке рта, спустились к подбородку, к шее. И каждый поцелуй был вопросом: «Можно? Здесь? Ещё?»

— Да, — выдохнула я. — Везде. Всё.

Он подхватил меня на руки. Я обхватила его за шею, уткнулась носом в ямку под кадыком. От него пахло сандалом, кожей и чем-то новым, терпким и сладким одновременно — может быть, счастьем. Он нёс меня по лестнице, а я смотрела поверх его плеча, как дорожка из лепестков уходит вверх, в спальню, и думала:«Вот она. Моя жизнь. Та, которую я выбрала сама, не оглядываясь на чужое мнение».

Спальня тонула в полумраке. Один торшер отбрасывал мягкий, янтарный свет на кровать, на покрывало, на последние лепестки, рассыпанные по подушкам. Глеб опустил меня на постель — бережно, словно я была хрупкой. Сел рядом, провёл пальцами по моей щеке, по шее, по ключице, словно пытаясь запомнить каждый изгиб.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я говорил это на набережной, в ресторане. Но сейчас это другое. Сейчас это единственное, что имеет значение. Только ты.

— Я знаю, — я взяла его лицо в ладони, вглядываясь в его глаза. — Я тоже тебя люблю. Семь лет я любила тебя молча. Теперь я буду говорить.