Он сказал:
— Твоя правда, Хартли: кое-что изменилось. То бишь, Фарвей играет старую партию, но остальные… Деньги, земли, власть — уже не главный приз. Скажем, шаваны грабят, но важней для них — вера в Гной-ганту. Без него никакой орды бы не было. А закатники и шейландцы точно так же верят в Избранного. Взять Первую Зиму — вкусно, кто спорит, но главное — чтобы Избранный победил.
— Войскам нужны знамена, так было всегда.
— О, нет, сестра, это больше, чем знамена. Скорей, идеи, которые греют сердца. Гной-ганта — символ правоты шаванов, доказательство их веры. А Избранный — надежда черни и маленьких людей. Если банкир из крошечного графства может стать святым, то и простолюдину дорога открыта. А Ориджины, наоборот, воюют за закон Праматерей, за пирамиду с дворянами наверху. Их Агата — символ того, что мир всегда был устроен правильно.
— По-твоему, идет война за веру?
— Обрати внимание: даже корона империи мало кому нужна! Ориджин покинул столицу, чтобы сразиться с Паулем. Минерва тоже отдала трон без боя. Спросишь: за веру ли все воюют? Нет, за идею. Или за правду — кто как ее понимает. А еще точнее: за будущее. Каким станет будущее мира — вот что сейчас на кону.
— А наше будущее — каким ты его видишь?
Эдгар взял Карен за руку:
— К чему лукавить, сестренка: у меня и у тебя никакого будущего нет. Хоть бы у детей появилось.
Сомерсет сорвал с губ печать, чтобы пристыдить отца:
— Ну, папенька, опять! Мы же с тобой обсуждали. Ты похож на старика, когда так говоришь.
— Что делать… Карен, хочешь поехать с нами? Вернуться домой, в родные места.
— Очень хочу, — признала она. — Только не могу без мужа. Страшно боюсь за Менсона, пока он в столице. Одного не оставлю.
И спросила, раз уж о том зашла речь:
— Касательно идей… Как ты считаешь, в чем идея Адриана?
— Не знаю, — развел руками брат. — До войны была искра и поезда, теперь — нечто большее.
— По-твоему, он — тиран?
— Я бы выразился мягче: Адриан хочет изменить мир. Но так резко, что мир может сломаться.
— Мир сломан последние двадцать лет. Впрочем, целые фрагменты остались, Адриан найдет, что добить.
Эдгар издал унылый смешок. Все, что он делал, носило оттенок уныния.
— Представь себе, Перчинка: я увлекся рифмоплетством. Сочинил вот несколько строф, поделюсь с тобою.
Граф Эдгар Флейм подал сестре сложенный листок. Она развернула, ожидая прочесть нечто трагичное и дурно срифмованное. С большим удивлением увидела детскую считалочку.
— Забавно, — сказала Карен и принялась ждать, когда брат объяснит ей, в чем состояла шутка.
Эдгар молчал. Он и Сомерсет, и даже Хартли имели серьезный вид. Лишь тогда она поняла. Двадцать два года назад Карен в последний раз видела ключ к фамильному шифру дома Лайтхарт. Конечно, считалка поменялась с тех пор, но принцип кодирования остался прежним.