Бешеная скачка не давала ему глазеть по сторонам, но к середине второго дня пришлось замедлить ход: Джоакин нагнал обозы генерала Хориса. Здешняя дорога была весьма недурна по горным меркам: имела каменное покрытие, а в ширину позволяла разминуться двум телегам. Однако обозы полностью занимали путь и ползли, как сонная гусеница. Джоакин ощутил злобу: неделю назад выступили полки Хориса, уже можно было добраться до Первой Зимы!
— Чего ползем? А ну, пошевеливайся!
Извозчики дремали на козлах в своих огромных тулупах, солдаты охранения клевали носами, сидя верхом на поклаже. Ни те, ни другие не понимали, что Джоакин обращается к ним.
— Дорррогу перстоносцу! — взревел Джо и пустил пламенный шар низко над головами.
— Ай! Что, где⁈ — проснулся извозчик на крайней телеге.
— Прими к обочине, дорогу уступи!
— Это… куда ж… камушки же…
Джоакин огрел его плеткой. Сквозь тулуп мужик ничего не ощутил, но обиженно скуксился:
— Добрый сир, зачем вы… Все равно ж не проедете, вся дорога запружена…
Путевец поднялся в стременах и поглядел вдаль. На сколько хватало глаз, ползли сплошняком телеги.
— Твоя правда, — признал Джоакин, но все равно погрозил извозчику кулаком.
Съехал на обочину и стал понемногу продвигаться вперед мимо обозов. Ехать стало трудно: камушки осыпались из-под копыт, лошадка нервничала, приходилось успокаивать. Скорость упала вдвое, а до Створок Неба еще прилично миль, а чертовы телеги тянулись и тянулись. Зато теперь Джоакин смог перевести дух и оглядеться.
Он заметил странную особенность: Кристальные горы стали как будто красивее. Прежде они поражали только величиной, теперь Джо отмечал и горделивое изящество уступов, и священную белизну вершин. Это другая гряда? Нет, та же самая, что была видна с лидской башни. Отчего же она переменилась?
С неприятным жжением в сердце Джоакин понял: горы сделались красивей после падения Лида. Из врагов они превратились в жертву, и праведная ненависть перестала туманить взгляд. Теперь Джо мог оценить по достоинству и Лид, и окрестные земли. Он задался вопросом: применимо ли к женщинам это правило? Мертвые агатовки — Аланис и Иона — не сделались ли вновь прекрасными, как когда-то? Джоакину стало страшно вспоминать их: вдруг посмотришь мысленно в прошлое — и увидишь там пару идеальных созданий. А ведь к смерти каждой из них ты приложил руку… Он одергивал себя, чтобы не углубляться в память дальше вчерашнего дня. Но там, во вчера, лежал невинно растоптанный город, и теперь Джоакин понимал, отчего так спешит. Нужно разделить с графом бремя этого знания. Слишком тяжело — нести ужас в одиночку. Скорей бы!..