Бажен Вячеславович нервно сглотнул.

— Товарищ Сталин… — Он начал и закашлялся. — Наши — уже в Берлине… А вот после их перехода…

И профессор, жутко волнуясь, всё же сумел четко и кратко рассказать о случившемся. Слушали его внимательно, не перебивая. Трефилов чувствовал на себе тяжесть их взглядов, даже не видя их. Он рассказал обо всем: о явлении ангелов, об уничтожении машины, о своей подавленной силе воли, и о страшном приговоре, вынесенном Метатроном.

Когда он замолчал, в палате наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным прерывистым дыханием. Казалось, самый воздух сгустился от неподдельного, холодного ужаса, который не могли скрыть даже эти «железные» люди.

Первым нарушил молчание Берия. Его голос прозвучал сухо и по-деловому, будто он обсуждал доклад об урожае хлопка, а не вторжение потусторонних сил.

— Ангелы? Метатрон? — переспросил он, и в его тоне сквозило не столько недоверие, сколько попытка натянуть знакомые, материалистические категории на абсолютно немыслимое событие. — То есть, говоря проще, «ангельские силы» не довольны нашими изобретениями?

— Они недовольны всем и сразу, товарищ нарком. Особенно способностями товарища Чумы… И они непременно хотят его уничтожить.

Трефилов беспомощно замолчал. Его научный ум пытался было облечь пережитый кошмар в привычные термины, но масштаб произошедшего пока в них не умещался.

Заговорил Сталин. Его слова, тихие и весомые, резали больничную тишину, как острые лезвия.

— Они считают его… кем? Порождением дрэвних сил? Бесовским отголоском языческих божеств? — Он сделал паузу. Трефилов услвшал, как он раскуривает папиросу. Запах крепкого табака смешался с больничными запахами лекарств и дезинфекции.

— Так они говорили, товарищ Сталин, — прошептал Трефилов.

Вновь наступила пауза, страшная для Бажена Вячеславовича своей неопределённостью. Он был готов хоть сейчас встать у стенки — вина давила. Трефилов чувствовал, как по его спине ползет ледяной пот. Он ждал обвинения в измене, вредительстве, в том, что он собственным гением подвел товарищей под удар.

Но Сталин сказал иное:

— Вашу машину уничтожили, товарищ Трэфилов. Но нэ уничтожили вас! В этом они просчитались. Вы продолжите свою работу. Инженеры, физики, лучшие умы, которых мы предоставим, будут вашими руками и глазами. Вы создадите не просто машину. Вы создадите оружие. Вы научите нас бить их их же оружием, если это понадобится! Понятно?

Голос Трефилова дрогнул, но не от страха, а от внезапно вспыхнувшей, безумной надежды.

— Понятно, товарищ Сталин. Только я… я считаю, — Бажен Вячеславович набрался смелости, — нужно поставить в известность Церковь!