Я достал из кармана свою старую серебряную карту (прямоугольную пластину из светлого металла с выгравированным на ней именем «Яр Громов» и номером читательского билета,) и положил её на стойку рядом с монетами. Она была уже просрочена на день. Она давало мне доступ только на первый этаж, где хранились базовые труды по всякому ремеслу, кузнечному делу, алхимии и истории. Теперь же, с золотой картой, передо мной открывался второй этаж.

Амброзиус Квинт взял серебряную карту в руки, повертел её перед глазами, словно проверяя подлинность, хотя прекрасно знал, что она настоящая, и отложил в сторону. Затем он сгрёб монеты в ладонь (его пальцы, несмотря на возраст, двигались с удивительной ловкостью) и пересчитал их, беззвучно шевеля губами.

— Пять больших серебряников, — произнёс он наконец своим сухим, надтреснутым голосом, который, однако, обладал странной, почти гипнотической мелодичностью. — Плата за золотую членскую карту принята. Допуск на второй этаж — двадцать восемь дней, начиная с сегодняшнего числа.

Он отложил монеты в ящик стола, а сам потянулся к своему посоху, стоявшему тут же, прислонённым к стойке. Это был не просто посох — это был настоящий магический инструмент, внутри которого, казалось, медленно кружились крошечные звёзды. Квинт обхватил посох обеими руками, закрыл глаза и что-то прошептал. Камень в нем на мгновение вспыхнул мягким голубым светом, и я почувствовал, как воздух вокруг нас едва уловимо завибрировал, словно от далёкого громового раската. Мое имя с серебряной карты было стёрто. Он отложил её в сторону.

Из ящика под стойкой Квинт достал новую карту. Она была точно такой же по форме, как и моя старая, но материал… Это был не просто металл. Это было золото — настоящее, тяжёлое, тёплое на ощупь золото, отполированное до зеркального блеска. На лицевой стороне уже был выгравирован замысловатый узор: раскрытая книга, над которой парит перо, окружённое венком из дубовых листьев. Но имени пока не было: лишь гладкая, нетронутая поверхность.

Квинт поднёс навершие посоха к карте, и камень снова загорелся, на этот раз ярче, сфокусированным лучом упираясь в золотую пластину. Он начал водить посохом, и я увидел, как на металле, подчиняясь движениям мага, начали проявляться буквы: одна за другой, словно кто-то невидимый выжигал их раскалённой иглой.

«Яр Громов».

Моё имя, выгравированное магией на золоте. Буквы выходили из-под луча тонкими, витиеватыми линиями, с завитками и насечками, напоминавшими старинные манускрипты. Каждая чёрточка сияла в свете ламп, отбрасывая крошечные блики на стойку и на мои пальцы.