Сверху на тележке, на четырёх толстых чугунных ножках высотой примерно в тридцать сантиметров покоилась массивная чугунная плита. Плита эта была настоящим монстром: толщиной в добротный мизинец, с тщательно выровненной, почти зеркальной поверхностью, она весила, должно быть, не меньше полутора сотен килограммов. Именно на неё предстояло укладывать сырые, ещё не обожжённые кирпичи для просушки и обжига. А под этой верхней плитой, на самом основании тележки, находилось ещё одно такое же толстое чугунное «блюдце», которое ровно, практически без зазора, входило в неглубокий паз, оставленный мной в кирпичной кладке внутреннего слоя на высоте ровно пятидесяти сантиметров от пола. Когда тележка заезжала внутрь, это блюдце идеально стыковалось со стенками, создавая герметичное, насколько это было возможно в данных условиях, уплотнение, предотвращавшее утечку драгоценного жара из топочного пространства в зазоры. Над кварцевой, шамотной плиткой, которой был выложен этот уровень. Кстати, на эти плитки я на всякий случай нанёс уже знакомую мне метку зачарования на отражение тепла: она гарантировала, что тепло будет уходить вверх, к обжигаемому кирпичу, а не рассеиваться впустую через стенки.

Сама печь не была высокой — я не видел смысла делать её огромной. Её внутренняя камера, облицованная шамотным кирпичом, имела высоту в полтора метра, что было достаточно для загрузки кирпичей в несколько слоёв на верхней плите тележки. Завершалась же вся конструкция общим прямоугольным дымоходом, который, сужаясь кверху, словно вытянутая пирамида, уходил далеко вверх, пронзая ещё не достроенную кровлю. Учитывая, что высота первого этажа мастерской составляла целых три с половиной метра, труба эта, сложенная из всё тех же красных кирпичей и обмазанная снаружи толстым слоем глины для теплоизоляции, возвышалась над будущей крышей ещё метра на три — зрелище было внушительное. Я также не забыл сделать у её основания тонкую, но прочную бронзовую скобу, идущую по всему периметру снизу печи, аркой/рамой обходя её вход сверху. В эту скобу, в специально высверленные гнёзда, я вставил ровно двадцать четыре мелких яшмовых камешка. Это было не просто украшение: яшма была камнем стихии земли, и я надеялся, что эти камешки, объединённые в замкнутый контур, помогут стабилизировать и равномерно распределять жар внутри печи.

Когда кладка была закончена, раствор высох, а бронзовая скоба с яшмами заняла своё место, я приступил к общему зачарованию всей печи. Я не стал мудрить, нет, здесь требовалось нечто иное: простая, грубая, но эффективная, уже знакомая мне магия, направленная на улучшение базовых качеств предмета. Я положил ладонь на кирпичную кладку и, закрыв глаза, направил в неё поток магической энергии. Моя метка, этот странный дар, доставшийся мне непонятно откуда: я вложил в печь частичку этой силы, концентрируясь на своём желании. Я почувствовал, как энергия, повинуясь моей воле, растекается по кирпичам, проникает в каждую пору, в каждую микроскопическую трещинку, связывая материал воедино на каком-то фундаментальном метафизическом уровне. Кирпичи под моей ладонью едва заметно завибрировали, и по их поверхности пробежала волна тусклого, бурого свечения — цвета самой земли. Когда я убрал руку, печь выглядела точно так же, как и прежде, но я знал: теперь она стала иной. Любой предмет сделанный с её помощью будет считаться качественнее на целых два деления или уровня. Значить бы еще сколько тут уровней, хотя вряд ли бы и это помогло, ведь всё это слишком абстрактные понятия, уж как «духи» печи их поймут.