«Что же», — подумал я, перешагивая через замшелое бревно и чувствуя, как сорок килограммов орихалковой руды в рюкзаке отзываются на это движение глухим стуком, —«подобного я пока не ощутил. Никаких голосов в голове, никаких тёмных желаний, никакой чужой воли».

Камни, что лежали у меня за спиной, были спокойны. Их сияние было ровным, пульсация — размеренной. Они не пытались со мной говорить или как-то влиять на мои мысли. Но я также понимал, что это ничего не значит. Возможно, воля руды просыпается только тогда, когда начинаешь с ней работать: плавить, ковать, зачаровывать. Возможно, она входит в резонанс с душой мастера именно в процессе творения, когда тот вкладывает в металл частицу себя. И, возможно, именно тогда, в горниле горна и под ударами молота, и начинается та незримая битва, о которой писал неизвестный автор «Симфонии бездны».

Поэтому, когда мы наконец вышли из леса к нашему хутору, и я увидел тёмный силуэт нашего дома на фоне звёздного неба, во мне созрело твёрдое решение. Предосторожность — превыше всего. Мы вошли во двор, где нас встретили знакомые запахи дыма из кузни и конского навоза. В окнах первого этажа горел тусклый свет: видимо, кто-то из наших постояльцев корпел на кухне вместо хозяйки. Аня, зевая, направилась к дому, а я, остановившись, обвёл взглядом свои владения.

— Сергей, — позвал я, и людоволк тут же обернулся, его медные глаза блеснули в темноте. — Гракх, — кивнул я ящеру, что вышел к нам, чтобы попривествовать. — Помогите мне на минуту.

Мы втроём прошли в дом. Внутри было тепло и пахло вчерашним ужином. Я скинул свой тяжёлый рюкзак и, достав из него ключ, отпер массивную дубовую дверь, что вела в нашу кладовую. Это была небольшая, но крепкая комната без окон, с каменными стенами и полом, где мы хранили самые ценные припасы и ингредиенты. Подвал кузни, куда я изначально хотел всё это спрятать, был занят: там, на куче соломы и старых одеял, спал по ночам наш полуорк.

Я аккуратно, один за другим, переложил все куски орихалковой руды, все эти неровные, испещрённые алыми прожилками камни, в самый дальний и тёмный угол кладовой, укрыв их сверху старым, плотным рядном.

— Это, — сказал я, выпрямляясь и отряхивая руки от каменной крошки, — остаётся здесь. Никто, я повторяю, никто не должен к этому прикасаться. Вы двое, — я посмотрел на Сергея и Гракха, — будете спать на первом этаже и следить, чтобы сюда никто не заходил. Я знаю, что утром, когда все узнают, что мы нашли что-то интересное, начнётся… любопытство. Аэрон, этот пронырливый энфилд, обязательно захочет сунуть сюда свой нос. Скарлетт, наша хобгоблинша, тоже не устоит перед соблазном посмотреть, что это мы такое прячем. А Сил… Сил просто любит всё блестящее. Так вот, ваша задача — никого не пускать в эту кладовую. Даже если они будут очень просить. Это понятно?