Она часто лежала без сна в эти предрассветные часы, просто глядя на него. На то, как медленно поднимается и опускается его грудь. На то, как подрагивают его ресницы. На то, как его губы иногда шевелились, будто он говорил с кем-то во сне. Она гадала, что ему снится. Звёзды, которые он когда-то создавал? Его погибший народ? Его мать, которую он не смог спасти? Или просто она — Вера, его спасение, его любовь, его новая жизнь?

Однажды утром он открыл глаза и застал её за этим занятием — разглядыванием его спящего лица. Его фиолетовые глаза, всё ещё хранящие отблеск древнего огня, встретились с её глазами, и он улыбнулся той улыбкой, от которой у неё до сих пор подкашивались колени. Медленной, тёплой, немного удивлённой — будто он сам не верил, что просыпается рядом с ней.

— Ты опять смотришь на меня, — сказал он хриплым со сна голосом.

— Не могу оторваться, — честно ответила она. — Ты красивый.

— Я старый, — усмехнулся он. — И седой.

— Ты мой.

Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, в нос, в губы — медленно, нежно, без той страсти, что сжигала их по ночам, но с такой глубиной чувства, что у Веры перехватывало дыхание.

— И ты моя, — прошептал он. — Моя Вера. Моё спасение. Моя жизнь.

Они лежали так, обнявшись, пока два солнца не поднялись выше и розовый свет не сменился золотым. Потом Кейрос вставал — теперь он делал это медленнее, чем раньше, его тело больше не было наполнено древней энергией, — и шёл готовить для неё завтрак. Он, существо, когда-то создававшее порталы между мирами, теперь учился нарезать фрукты ровными дольками и заваривать травяной напиток так, чтобы он не был ни слишком горячим, ни слишком холодным. Он делал это с той же сосредоточенностью, с какой когда-то, наверное, создавал звёзды. И Вера, наблюдая за ним из постели, чувствовала, как её сердце переполняется любовью — такой простой, такой земной, такой настоящей.

Спасённые женщины тоже обживались в этом новом для них мире. Вера часто навещала их, и каждый раз её поражало, как по-разному они адаптировались к своей новой жизни.

Елена нашла себя в садоводстве. Её комната в храме утопала в зелени — она приносила ростки из долины, высаживала их в горшки, которые лепила сама из местной глины, ухаживала за ними с той же тщательностью, с какой когда-то оттачивала балетные па. Её руки, помнившие изгиб станка и тяжесть пуантов, теперь знали, как правильно подрезать стебель, чтобы цветок рос пышнее, как смешивать почву, чтобы растение чувствовало себя лучше. Она разговаривала со своими цветами — тихо, ласково, как с детьми. И они отвечали ей — росли яркими, пышными, источали тонкие, изысканные ароматы, которых Вера не встречала больше нигде в этом мире.