— Да. Маленький медальон. Мама сказала, что это бабушкин. Что она просила передать его мне, когда я вырасту. Я всегда ношу его с собой.

Она расстегнула ворот туники и вытащила тонкую серебряную цепочку, на которой висел маленький, почти невесомый медальон — овальный, с выгравированным на крышке цветком. Ландышем. Люба открыла его. Внутри была крошечная фотография — выцветшая, потёртая, но всё ещё различимая. Молодая женщина со светлыми волосами, собранными в тугой балетный пучок. Тонкие черты лица, прямая спина, гордая посадка головы.

Елена.

Вера смотрела на фотографию, и мир вокруг неё замирал, сужался до этой крошечной картинки в медальоне. Она знала это лицо. Она видела его в сером мире — молодым, прекрасным, полным надежд. Она видела его искажённым болью и сожалением. Она видела его застывшим в вечном отчаянии. И она видела его сейчас — живым, настоящим, смотрящим на Любу с такой любовью и такой болью, что, казалось, воздух вокруг них задрожал.

Елена поднялась. Медленно, как во сне, она подошла к Любе и опустилась перед ней на колени — легко, грациозно, как привыкла делать на сцене. Её лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, был твёрдым.

— Можно мне посмотреть? — спросила она, протягивая дрожащую руку к медальону.

Люба, ничего не понимающая, растерянная, молча сняла цепочку через голову и протянула ей. Елена взяла медальон в ладони — бережно, благоговейно, как величайшую драгоценность. Она смотрела на фотографию, и по её щекам текли слёзы.

— Я думала, что потеряла это навсегда, — прошептала она. — Я отдала этот медальон своей дочери, когда она была ещё совсем маленькой. Сказала: «Сохрани его. Когда-нибудь он напомнит тебе обо мне». А потом... потом меня не стало.

Люба замерла. Её голубые глаза расширились, губы приоткрылись, но она не могла произнести ни слова.

— Твоя мама, — продолжала Елена, поднимая на неё глаза, — была моей дочерью. Её звали Викой. Я назвала её в честь своей матери. Она была... она была моим светом. Моим единственным настоящим сокровищем. Но я была глупа. Я была так поглощена своей мечтой стать великой балериной, что не замечала самого главного. Я не была рядом, когда она нуждалась во мне. Я отталкивала её, говорила «потом», убегала на репетиции. А когда наконец поняла, что теряю, — было уже поздно. Меня призвали сюда. В этот мир. И я исчезла из её жизни навсегда.

Люба дышала часто, прерывисто. Слёзы текли по её щекам, но она, казалось, даже не замечала этого. Она смотрела на Елену — на её светлые волосы, на её тонкие черты лица, на её глаза — и видела в них себя. Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка. Та же печаль, которую она всегда носила в себе и не могла объяснить.