— А теперь — кроп, — сказал он, возвращаясь.
Вера знала, что это такое — короткая плётка с одним хвостом, которая даёт острую, сфокусированную боль. Она сжалась в ожидании.
Первый удар пришёлся точно по тому месту, где уже горела кожа — на ягодицу. Вера закричала — боль была совсем другой, пронзительной, режущей.
— Одиннадцать! — крикнула она сквозь слёзы.
Второй — по пояснице. Третий — по бедру. Четвёртый — по второй ягодице.
— Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать!
Кейрос не торопился. Он выжидал между ударами, давая боли впитаться, разлиться, занять своё место. Вера чувствовала, как её тело начинает дрожать от напряжения.
— Пятнадцать, — выдохнула она, когда очередной удар пришёлся по спине.
— Хорошо, — сказал Кейрос. — Теперь — плеть.
Сердце Веры ухнуло в пятки. Плеть — самая тяжёлая, самая жестокая. Она уже знала, как это — когда боль проникает глубоко, в самые кости.
Первый удар плетью выбил из неё крик — громкий, отчаянный. Это было не жжение, не острая вспышка — это была волна, которая разлилась по всему телу, заставляя мышцы сжиматься, а лёгкие — отказываться дышать.
— Шестнадцать, — закричала она, когда смогла выдохнуть.
Второй удар — по ягодицам. Третий — по пояснице. Четвёртый — по бёдрам.
— Семнадцать! Восемнадцать! Девятнадцать!
Она плакала. Слёзы текли из-под повязки, капали на грудь, смешиваясь с потом. Но она не говорила стоп-слово.
Кейрос сменил плеть на флоггер, потом опять на кроп, потом снова на плеть. Он чередовал инструменты, заставляя её тело проходить через разные оттенки боли — широкую, острую, глубокую, рассеянную, режущую, пульсирующую.
— Я… Я не помню… — выдохнула Вера, когда он наконец остановился.
Она потеряла счёт. Вся кожа горела, каждое движение отдавалось болью. Между ног было мокро — она чувствовала, как влага стекает по внутренней стороне бедра.
— Хорошо, моя Вера, — сказал Кейрос. — Очень хорошо. Но это только разогрев.
Он отошёл к столику. Вера услышала звон металла.
— А теперь — зажимы, — сказал он, возвращаясь.
Он надел первый на сосок. Вера закричала — боль была острой, режущей, как будто маленькие зубы впились в самую чувствительную точку. Металл был холодным, но от него по телу разливался жар.
— Дыши, — приказал Кейрос. — Глубже.
Она дышала. Сквозь слёзы, сквозь крик, сквозь боль.
Второй зажим — на второй сосок. Вера выгнулась, насколько позволяли верёвки.
Третий — на клитор.
Когда металл сомкнулся на маленьком комочке нервов, Вера зашлась в крике — таком громком, что, казалось, стены задрожали. Боль была невыносимой — острой, режущей, пульсирующей.