Усмешка грозится сорваться с моих губ, когда я вспоминаю лицо Грэма, искажённое тошнотой, в тот момент, когда мои руки в перчатках без колебаний погрузились во внутренности.

К счастью для моего настроения, снова лишённого сна из-за кошмаров, наше недавнее перемирие не позволило ему заметить моё нарушение принципов женственности.

— Столь же вкусно, как и предыдущие два, милорд, — улыбаюсь я соседу справа. — Полагаете, это дело рук нашего дорогого Джека?

Проведя большую часть ночи у постели подруги, я присоединилась к Дориану в его библиотеке немного позже, желая узнать больше о нашей избранной жертве.

Если его проза, примечательно глупая, оставила меня в целом в недоумении, то его «подарки», по крайней мере, заслужили моё самое кровавое внимание.

И мучительное дыхание пробитого живота Йоханны лишь нашептало мне перечень всех тех гнусных наказаний, которые я намерена вскоре ему причинить.

— Несомненно, min sommerfugl. Держу пари, его новая репутация прирастила демонические крылья к его гордыне, но...

— Позвольте угадать, — поддразниваю я его. — Ваши превосходят их?

Озорная улыбка расползается по его полным губам.

— Честно говоря, я собирался сказать — более внушительные.

— Преувеличенные — более точный термин.

Его хриплый голос проповедует грех похоти:

— Как ты можешь судить об их размере, если никогда не видела, как они летят прямо в твои простыни?

Мой ответ сбегает с моего распутного горла:

— Как вы сами подчеркнули, Дориан, — ваша гордость.

Он разражается смехом.

— Луций что-нибудь о нём узнал? — осведомляюсь я, невольно покорённая его весельем.

— Пока нет, — успокаивается он. — Но языки развязываются быстрее, чем их режут. Я ему доверяю, он найдёт.

Я удивлённо приподнимаю бровь.

— Его прошлое столь же достойно вашей уверенности?

— Его прошлое — именно то, ради чего я его нанял.

— Опять же, Дориан. «Вынужден» — вот слово, которого не хватает вашей откровенности.

Он подносит чашку чая к губам.

— Пакт — это обязательство, Эмилия.

— И уверенность в том, что новая душа прикована к вашей, — замечаю я.

— Нет, его душа принадлежит другому. Твоя же, напротив, зарезервирована для меня.

Он наклоняет голову набок, его привлекательные черты становятся озорными:

— Льстит ли это твоей собственной гордости?

— Столь же оскорбительно, как и ваша пощёчина, — хихикаю я.

Он тотчас напрягается, его странно опечаленный взгляд отворачивается от меня.

С тех пор как его рука так грубо легла на мою кожу, она отказывается даровать мне ласки.

К моему величайшему и прискорбному отчаянию.

Вопреки тому, что он может думать, я вовсе не держу на него зла. Если бы он не вернул меня таким образом к жизни, я, вероятно, всё ещё была бы потеряна в глубинах моей травмы.