— Я знаю, он лишь плод ревности.
Он разражается коварным смехом.
— В этом я тебе доверяю, Эмилия. Что касается чувств, моё сердце так же девственно, как и твоё тело.
— Да пребудут они таковыми ещё так же долго друг для друга.
Он останавливается и поворачивается ко мне, его лоб нахмурен от дерзости.
— Неужели ты предлагаешь мне свою девственность?
— Цена была бы слишком высока, милорд.
— И какова же она?
Я наклоняюсь и с горечью шепчу:
— Тридцать девять ударов.
Он делает шаг вперёд и кланяется. Наши тела теперь так близко, что я чувствую, как его дыхание бежит по моим губам.
— Одного будет достаточно, я обязуюсь, — шепчет он, касаясь моего рта большим пальцем. — Для обеих сторон, само собой разумеется.
Его щека нежно ласкает мою горящую кожу, затем он выдыхает голосом, разъеденным лихорадкой:
— Неужели ты не думаешь, что пришло время утолить наше желание, Эмилия?
— Ни один мужчина не может знать вашего, Дориан.
Его жадные глаза теряются в себе подобных.
— Но одна женщина может.
— Нужно ещё, чтобы она это поняла, — задыхаюсь я.
Моя пылающая рука ложится на его торс, сотрясаемый хаотичной дрожью. Он боится, я чувствую, но я сама в ужасе. В ужасе от величия этого желания, которое может смести всё на своём пути.
Понимая моё колебание, если не интерпретируя его собственное, он отстраняется с покорным вздохом и дарит мне утешительный поцелуй руки.
— Пойдём,min sommerfugl. Позволь проходу сомкнуться за нами и вернёмся каждый в свои шёлковые простыни.
Глава 11
Бессмертный дуэт
Дориан
Квартира Грэма, Литтл-Коллингвуд-стрит
Бетнал-Грин, Лондон
8 августа 1888 года
Крепкий силуэт Томаса выступает из полумрака, чтобы явить одно за другим очертания его мускулистого тела. Движимый желанием покончить с этим побыстрее, я быстро раздеваюсь, позволяя пиджаку и брюкам упасть на убогий пол, пока не остаюсь всего лишь идолом из плоти в рубашке, в усталом ожидании его обожания. Моё тщеславие велит мне заставить его простереться ниц, ползти на коленях к моему члену, который должен быть возбуждён, чтобы принять его поклонение.
Однако кристальный голос золотоволосой девственницы не перестаёт меня мучить, сводя на нет все мои попытки разврата.
«Какая ирония, что вы проявляете такое уважение к этому телу, а не к своему собственному».
О, как же я уважаю его, Эмилия. Я даже собираюсь проявить благочестие во рту Томаса.
Перспектива излить свои почести на его тонкие губы должна была бы восхищать меня, однако мой член, кажется, не желает проявлять терпимость. Итак, как и в каждом соитии, я фантазирую о распростёртом теле своей ученицы на этих грязных простынях, которые моё похотливое воображение превращает в чёрные шёлковые простыни. Моё безумие рисует её изгибы, истомлённые моими ласками, её анатомия чувственной женщины накладывается на мужской член, стоящий передо мной.