— Я могла бы закончить как она, если бы вы меня не приютили. Я была бы на её месте, отдаваясь тому, кто больше заплатит. Подвергаясь нападкам этих мужчин, и тогда у меня не было бы другого выбора, кроме как… Тогда… Тогда…
Внезапно он останавливает нас и поворачивается ко мне. Затем с пугающей нежностью поднимает мой подбородок, погружая свой взволнованный океан в мой.
— Тогда я пришёл бы за тобой задолго до того, как это могло бы случиться. Знаешь почему, Эмилия?
Моя свирепая улыбка отвечает на его уверенность.
— Потому что я принадлежу вам?
Удовольствие иррадиирует на его лице, теперь успокоенном странным облегчением. Желание ли это собственнического зверя по отношению к своей презираемой добыче, или желание мужчины перед желанной женщиной?
Едва у меня есть время задуматься над этим вопросом, как он уже снова надевает свою броню дерзости.
— Видишь,min sommerfugl , эта прогулка оказала на твоё здравомыслие значительное благотворное действие.
Я закатываю глаза, заставляя нас обоих разразиться смехом, когда мы входим в переулок, ведущий к ветхому жилищу.
Одно желание.
Каким бы он его ни выбрал, моим всегда буду я.
Глава 10
Марта Табрам
Эмилия
Джордж-Ярд-билдингз
Уайтчепел, Лондон
7 августа 1888 года
Когда мы добираемся до низа мрачного здания с почерневшими от давнего пожара кирпичами, нас окликает инспектор Грэм, чья коренастая фигура прокладывает себе путь между многочисленными агентами в форме.
Всё ещё лишённый этого облачения, вероятно, сочтённого недостойным его властной особы, полицейский в штатском одет в элегантно вышитое пальто и шляпу гомбург, чей атласный оттенок изысканно улавливает скудный свет, что снисходит до глубин Уайтчепела.
Без сомнения, — думаю я, изучая его тонкие скулы и мужественную челюсть, — они составляют прекрасную пару. Едва эта мысль сформировалась, как она разъедает моё горькое сердце.
Невольно моя рука крепче сжимает руку Дориана.
Собственнический зверь, Эмилия? Что тогда скажешь о нашем?
Ничуть не обманутый моими маневрами, мой опекун издаёт довольный оскал, прежде чем поприветствовать своего друга.
— Здравствуй, Томас.
— Ах, вот ты наконец! — восклицает грубиян.
Его ореховые глаза останавливаются на мне и щурятся от разочарования.
— Или, точнее, вы.
Я заставляю себя не дарить ему свой сарказм. Как бы часто мы ни общались во время его расследований, моё присутствие, кажется, всегда является шипом в его презрительной ноге.
Став любовником моего опекуна, я теперь лучше понимаю его подозрительное поведение по отношению ко мне.
Он любит его.
Это видно по его взгляду, пожирающему силуэт Дориана. Сила этих чувств ослепляет меня завистливой ненавистью к нему. Как он может выставлять их напоказ, когда мои всё ещё прячутся в темноте моих ночей?