—«Самые прекрасные вещи в этом мире — не более чем тени», — выдыхаю я.

Он свирепо усмехается.

— Добрый старина Диккенс, должно быть, не знал Уайтчепела.

Я поднимаю озадаченную бровь.

— В отличие от вас, милорд. Вы, кажется, чувствуете себя как дома в таком месте погибели.

— Потому что я бываю здесь каждую неделю, Эмилия.

Я прекрасно это знаю, но это не уменьшает боли, нанесённой его замечанием. Кошмарное видение моего опекуна, делящего постель с одной из этих женщин, вызывает странную боль, которая проникает под мой корсаж, терзая мою грудную клетку невыносимой грустью.

Он не твой, Эмилия. Он никогда не будет твоим. Это я тоже прекрасно знаю.

Если это так, то почему мне кажется, что эта рана, заражённая моей привязанностью к нему, может оказаться смертельной для моего рассудка?

Ревность, Эмилия. Она разъедает сердце быстрее любой болезни на свете.

Итак, я пропала.

— О, правда, — невольно стону я. — Ваши бордели.

Он наклоняет голову, разглядывая мой рот, сжатый от страдания. Тот, который я даже не утруждаю больше скрывать. Какой смысл, когда дьявол угадывает малейшее волнение своего самого верного подданного? Маска недоумения на мгновение ложится на его прекрасное лицо, прежде чем его самонадеянность берёт верх.

— Не только, — наконец провозглашает он. — Приходить в трущобы позволяет мне постигать истинную человеческую природу. Реальная жизнь состоит не из шёлковых простыней и каминов, Эмилия. Она сочится влагой и совокупляется на тряпках, кишащих паразитами.

— Вы упиваетесь их бесчестием, — возмущаюсь я.

— Да, признаю. Это позволяет мне чувствовать себя живым, облагодетельствованным этой отвратительной судьбой.

Его безумные радужки теряются в тенях его прошлого.

— Здесь я могу созерцать другие клетки, хотя сам всё ещё не свободен от своей.

Его беда стала нашей, я сжимаю его предплечье, чтобы напомнить ему, что он больше не один должен с ней сталкиваться. Он вздрагивает, удивление таится в его взгляде, затуманенном мукой, и накрывает моё тепло своей ледяной перчаткой. Наши пальцы так переплетены, мы делаем несколько шагов в молчании, прежде чем он снова обретает свою обычную надменность.

— Что ты чувствуешь, когда видишь, как эти женщины продают мне своё тело? Не считая ревности, разумеется.

Я смотрю на одну из проституток, едва старше меня, чья измученная улыбка чернеет от отсутствующих зубов.

— Я чувствую себя… привилегированной.

Нотка разочарования вибрирует в его голосовых связках.

— …от того, что можешь сказать мне «нет»?

— …от того, что могу выбирать.

Я незаметно указываю на отражение моего альтернативного будущего, которое теперь позади нас. Мой голос прерывается от волнения, когда я описываю ту, кем я могла бы стать, если бы безумие Дориана меня пощадило. Я думала, что он отнял у меня всё, я ошибалась. Всегда есть что-то или кто-то, что можно потерять. Есть я.