— Я же сказал тебе, Эмилия. Чтобы это узнать, нужно прочитать твоё письмо. А чтобы его прочитать, нужно меня убить. Итак…

Я раскрываю руки, предлагая свою будущую мертвечину её ярости.

— Чего же ты ждёшь? Иди, я здесь. Лети ко мне,min sommerfugl.

Её пальцы сжимаются на оружии, её губы искажаются от боли. Это та боль, которую она хочет причинить мне, или та, что мешает ей отправить меня в гроб? Я мог бы решить утешить её словами. Моя привязанность, возможно, даже захотела бы этого, если бы она сама к этому стремилась. Но она пришла не за этим. Она жаждет моей смерти так же сильно, как и своей собственной жизни.

Я вырвал её из её существования, и она всё равно продолжает смотреть на меня так, словно я — её вселенная. О, ну полно, Эмилия, какой же жестокий бог мог овдовить тебя таким отвратительным творением? Я не заслуживаю того, что читаю в её великолепных зрачках, я достоин лишь её лезвия. Того, которое я выбрал вложить в её мстящие руки почти девять лет назад.

Зверь усмехается над её трогательным колебанием, в то время как человек тайно восхваляет его.

— Я голоден до твоей ненависти, Эмилия. Накорми меня!

Колебание уступает место агрессии. С душераздирающим криком её гнев обрушивается на меня, яростно опускаясь на мою грудь. Я парирую удар в последний момент, желая разжечь угли её надежды, задушенной в её простынях.

— Позволь своим кошмарам унести твой гнев. Он не поможет тебе против меня.

— Поможет, когда вонзится в ваш труп, милорд!

Моя талантливая ученица не даёт отвлечь себя моей защитой. Произнеся свою восхитительную погребальную речь, она переходит в контратаку — звериную, необдуманную и рискованную. Она наносит удары не для того, чтобы убить меня, она оскорбляет меня, чтобы забыть. Однако я не позволю ей снова потеряться, уже слишком поздно для этого. Слишком поздно для нас обоих.

Поэтому я позволяю её ярости обрушиваться на меня, даже не пытаясь особо уклоняться, уступая ей даже несколько капель своей нечестивой крови, и даже свою любимую рубашку. Если бы это могло облегчить её чудовище, я бы пролил её сам. Но я уже давно усвоил, что недостаточно поить его его же ненавистью, чтобы утолить его жажду. Он только растёт, пожирает, сокрушает. А моя бабочка слишком драгоценна для меня, чтобы я решился оставить её между его прожорливыми когтями.

Отмеченные истощением, удары Эмилии постепенно слабеют и лишь касаются моей рубашки с криком ярости. Разгром знаменует её покорность в её озадаченных радужках. Я дарую ей ещё несколько минут веселья, прежде чем решить положить этому конец.