Я уже собиралась отвести взгляд, когда одна из дам – та, что до сих пор молчала, высокая, сухая, в строгом тёмно-зелёном платье, – наклонилась к остальным и сказала что-то, чего я не расслышала. Её лицо, припудренное до белизны, было непроницаемо, но жест – короткий, в мою сторону – выдал её с головой. Я почувствовала, как взгляды всех пятерых скрестились на мне – быстрые, оценивающие, почти профессиональные, словно они разглядывали не женщину в изумрудном платье, а товар, о достоинствах которого уже наслышаны, но хотят убедиться сами. Я не отвела глаз, не опустила взгляд. Вместо этого я спокойно, чуть приподняв подбородок, встретила их любопытство ровным, ничего не выражающим взглядом, давая понять, что мне известно об их разговоре, но я не намерена ни оправдываться, ни прятаться. На мгновение повисло то особое, почти осязаемое напряжение, которое возникает, когда застигнутый врасплох сплетник встречается с предметом своих сплетен. Затем дама в вишнёвом отвернулась первой, поднесла веер к лицу и что-то быстро зашептала своим соседкам. Я снова сделала вид, что рассматриваю сад за окном, но в душе отметила: теперь они знают, как я выгляжу. И если слухи обо мне продолжатся, они будут подкреплены живым образом – женщиной в изумрудном, которая не опускает глаз.

Из соседнего зала донёсся звук фанфар – серебристый, пронзительный, он разлился над гостиной, заставляя голоса стихать один за другим, как волны, набегающие на берег и отступающие перед ветром. Фанфары прозвучали трижды – так, что последний аккорд, казалось, завис под высокими сводами, дрожа в воздухе, прежде чем медленно растаять среди гобеленов и хрусталя. Официальное начало бала приближалось. Гости начали постепенно перемещаться в сторону бального зала – медленно, с той неторопливой грацией, которая не допускала суеты. Дамы поправляли причёски, мужчины одёргивали камзолы, слуги в ливреях возникали то тут, то там, направляя поток, подсказывая дорогу, убирая опустевшие бокалы. Я смотрела, как зал постепенно пустеет, как огни канделябров остаются позади, уступая место новому, более яркому освещению, доносившемуся из распахнутых дверей бального зала.

Я допила игристое – последний глоток показался мне чуть горьковатым, – поставила бокал на поднос проходящего слуги, который появился рядом так вовремя, словно следил за мной, и медленно поднялась. Бархат платья тяжело колыхнулся, серебряная вышивка блеснула при свете, и я на мгновение задержалась, поправляя браслет на запястье – тонкое серебро, холодное и надёжное, напомнило мне, кто я и зачем здесь.